Герои Империи (сборник), стр. 86

— Достаточно, — оборвал его Шварцхельм. Он понимал, что Гросслих говорит от души, но сама мысль о том сражении причиняла ему боль. — Мы не будем об этом говорить. Что-нибудь еще?

Гросслих, помедлив, покачал головой.

— Я понимаю.

— В таком случае возвращайтесь к своим обязанностям.

Гросслих развернулся и вместе с капитанами вышел из зала, и тяжелые двери за ними с лязгом захлопнулись. Шварцхельм и Ферштолен снова остались одни. Несколько минут оба молчали.

— Правильно ли мы поступили здесь, Питер? — спросил Шварцхельм, не пытаясь скрыть терзающего его беспокойства.

— Я в этом не сомневаюсь. Вы позволяете вашей дружбе застилать все остальное. Не зацикливайтесь на ней.

— Дружбе? Никакой дружбы уже давно нет. — Шварцхельм нахмурился. — Он был великим человеком. Его предательство разобьет императору сердце.

— От этого никто из нас не застрахован.

— Истинно так, — откликнулся Шварцхельм, — однако я всем сердцем желаю, чтобы все сложилось иначе.

Главный зал Авербурга окутывал полумрак. Снаружи ярко сияло солнце, но высокие окна закрыли занавеси — на каждой из них красовался вышитый алой нитью символ кометы. Вдоль нефа на равном расстоянии друг от друга стояли жаровни, источающие резкий запах гари и клубы черного дыма, уходящие под потолок. Все это место переделали так, чтобы оно больше отвечало нуждам временных обитателей.

Не прошло и дня с тех пор, как охотники на ведьм прибыли в город, однако они сразу же принялись за работу, не тратя времени даром. Сподвижники Гросслиха трудились не покладая рук, обеспечивая бесперебойный поток подозреваемых — всех, кого поймали в трущобах, всех членов внутреннего круга Лейтдорфа. Расследование велось со всем положенным усердием — там, где воздействие скверны хотя бы предполагалось, допросы проводились строгие и беспощадные. Методы этих допросов были древними, и за прошедшие века ведущие дознаватели Храма Зигмара довели их до совершенства. Некоторые из них, самые тонкие, воздействовали на уязвимые точки человеческого разума, а другие, более грубые, опирались на хрупкость человеческого тела. Применение находили обычно и те и другие. Нашлось оно и в Аверхейме.

Охотник на ведьм Одо Хайдеггер смотрел на последнего допрашиваемого со смесью жалости и презрения. Он знал, какими видят охотников прочие люди: садистами, мясниками, наслаждающимися своей работой, фанатиками и изуверами. Конечно, среди его коллег такие порой встречались. Одо, к своему огорчению, повидал достаточно таких собратьев, чаще всего — в отдаленных уголках Империи. Не знал он зрелища более грустного, чем человек, занимающий должность в одной из наисвятейших имперских организаций и при этом опустившийся до жестокосердия. Хайдеггер каждую ночь молил Зигмара, чтобы и его не постигла подобная участь.

В конце концов, он культурный человек. Он любил лирическую поэзию — ту, что рассказывала о вещах благочестивых. У него не оставалось времени слушать песни в тавернах, но он наслаждался возвышенной музыкой в имперском соборе в Виттенбурге, заслуженно славившемся своим хором. Сложись жизнь Одо иначе, он, возможно, и сам стал бы музыкантом. Ему всегда хотелось попробовать сыграть на лютне, касаться аккуратными пальцами струн, заставляя их издавать нежные протяжные звуки, заставляющие таять даже самые холодные сердца. У него был музыкальный слух и весьма деликатные пальцы, натренированные за многие годы усердной практики.

Охотник старался не вслушиваться в крики — они затмевали гармонические образы, занимающие его ум. В подобных делах важна концентрация. Хайдеггер не получал удовольствия, причиняя боль. Боль служила только средством для достижения цели. Однако он по-настоящему наслаждался своим мастерством. Зигмар простит ему грех гордыни. В конце концов, она служила Ему во благо.

К счастью, Вернер Клопфер перестал кричать и теперь лишь судорожно дышал. Клопфера, раздетого догола, привязали к столу в центре просторного зала. Его правая рука превратилась в кровавое месиво. Местами проглядывали мышцы, влажно блестящие в сиянии свечей. Не считая прилежного писца и двух глухонемых стражников, стоящих у дверей, Клопфер и Хайдеггер остались наедине. Приятный, практически интимный момент.

Дыхание Вернера участилось еще сильнее. Бедолага начал паниковать. Хайдеггер взял влажную ткань со стоявшей рядом лавки и приложил ко лбу допрашиваемого. Клопфер вздрогнул, почувствовав прикосновение. Его кожа блестела от пота. Все тело воняло. Как и многие другие, побывавшие здесь до него, Клопфер от ужаса перестал контролировать кишечник. Весьма прискорбно, конечно, но разве можно укорять этих несчастных? Докапываться до истины — нелегкое дело.

— Ну что ж, — начал Хайдеггер мягким, почти женственным голосом, убирая тряпку в сторону, — не переживай о физической боли, которая терзает тебя, сын мой. Это лишь необходимая прелюдия, инструмент, призванный очистить твою душу. Боль пройдет, пусть и со смертью.

Он потянулся к другой миске, на этот раз наполненной чистой водой, и помыл руки. Все необходимое Хайдеггер разложил на скамье так, как он любил. Потрепанный старый молитвенник с осыпающимися страницами, сосуды со святой водой, иконы Зигмара и Магнуса Благочестивого, литании экзорцизма. И, конечно же, инструменты допроса: зажимы, крючья, скальпели, долота, иглы и все прочее, любовно упорядоченное и подписанное, готовое к использованию. Большая часть этих приспособлений, разложенная на мягкой ткани, ярко блестела в свете жаровен, отполированная до блеска. Остальные, уже побывавшие сегодня в деле, покрывал алый налет. Хайдеггер предвкушал, как будет чистить их вечером.

— Ч-что вы хотите услышать? — всхлипнул Клопфер. — Я скажу что угодно. Все что угодно!

Хайдеггер неодобрительно цокнул языком, складывая руки на груди.

— Так дело не пойдет. Ты, видимо, прослушал все, о чем я говорил? Мне нужно услышать правду. Всю правду. Расскажи мне, что тебе известно, и твоя душа спасется.

— Я работал на Лейтдорфа! — воскликнул Клопфер. Его страдальческий крик эхом отдался под сводами зала. Писец прилежно заносил все сказанное на бумагу. Альрих хороший слуга — он никогда не покидал своего места, ни разу не просил повторить. Всякий раз, когда допрос заканчивался, он отдавал Хайдеггеру стопку листов пергамента, исписанных аккуратным почерком, — полную запись беседы на рейкшпиле. Хайдеггер искренне привязался к Альриху — за долгие годы службы так много писцов сошло с ума, что истинный профессионал оказался на вес золота.

— Я служил одним из его капитанов, — торопливо забормотал Клопфер, — мы знали, что Гросслих вооружает своих людей, и сделали то же самое. Некоторые из наших солдат прибыли из имения Лейтдорфа — по реке, под покровом ночи. А других мы наняли за деньги.

— Где вы брали средства для их найма?

— У нас было много источников. Одним из них служило наследство Лейтдорфа. У его жены тоже имелись деньги. К тому же доход приносил корень — мы его ввозили. Слуги Лейтдорфа получили контроль над картелями. В Аверхейме хватало противоборствующих группировок, но в конце концов они все подчинились ему одному. Это приносило хорошие деньги — корень постоянно покупали. А откуда еще поступали средства, я не знаю.

— Я слышал о корне счастья от других допрашиваемых. Это из-за него ты поддался скверне?

— Скверне? Я не…

Хайдеггер потянулся за новым инструментом.

— Да! Да, из-за него! Пожалуйста, не надо больше!

Одо взял инструмент в руки — это был истинный шедевр, элегантный и изящный, как ножка эльфийской девы. Хайдеггеру вовсе не хотелось его использовать — каждый раз существовала опасность зацепиться за сухожилие и повредить механизм. Возможно, позже, если разговор зайдет в тупик.

— Значит, корень счастья подтолкнул тебя поддаться скверне. Именно к такому же заключению пришли и все остальные. А ты сам принимал его?

— Нет, никогда! Его раздавали только тем, кто не являлся членом нашей организации. Некоторые наемники его тоже принимали. Лейтдорф строго-настрого запретил нам его пробовать.