Герои Империи (сборник), стр. 87

— И почему же?

— Мы видели, как корень влияет на людей. Они становились ленивыми. А Лейтдорф хотел, чтобы мы не теряли боеготовности.

— И ты не задумался о причинах его приказов, когда понял, что корень счастья — орудие великого врага?

Клопфер воззрился на Хайдеггера с удвоившимся ужасом. В его глазах заблестели слезы. Он явно соображал, что ответить. Признавать вину всегда нелегко.

— Ты можешь сознаться мне во всем, сын мой, — ласково проговорил Одо. — Я понимаю, что в это трудно поверить, но я здесь, чтобы помочь тебе.

Клопфер зашелся горькими рыданиями. Хайдеггер ощутил укол разочарования. Как же часто допрашиваемые начинали плакать, когда он предлагал им положиться на его духовную мудрость. Отчего же столь многие глухи к откровениям Храма, если это — возможность спастись? Умерщвление плоти лишь временно, а погибель души — навечно.

Хайдеггер подождал несколько минут, пока Клопфер успокоится.

— Поговори со мной, сын мой, — велел он наконец, теперь уже более твердым тоном. Одо был терпеливым человеком, но и у его доброжелательности имелись пределы.

Клопфер отчасти совладал с душившими его слезами. Теперь он выглядел смирившимся и сломавшимся, и это хорошо — раскаявшаяся душа могла попасть в залы Зигмара.

— Я понимал, что здесь что-то не так. Что-то неправильно. И полагал, что это — ее рук дело.

— Жены Лейтдорфа?

— Да. Мы все ее боялись.

— Страх — не оправдание.

— Я знаю! Теперь я это понимаю. Поверьте мне, я во всем раскаиваюсь.

Хайдеггер ощутил, как сердце согревает удовлетворение. Именно такие моменты делали его призвание столь благословенным.

— Твои мучения почти закончились. Остался последний вопрос.

Клопфер поднял глаза. На его залитом слезами лице вспыхнула отчаянная надежда.

— Какой вопрос?

— Мне поручено выяснить, какую роль в этом деле сыграл верховный маршал Рейксгвардии Курт Хельборг. Он — влиятельный человек. Из всех тревожных аспектов данного дела этот — самый ужасающий. И важно выяснить всю правду.

С этими словами Хайдеггер взял инструмент — самый любимый — и аккуратно поднес к лицу Клопфера. Узник напрягся и отчаянно задергался, но, к счастью, его умело сковали, почти не позволяя повернуть голову. С нежностью любовника Хайдеггер коснулся кончиком инструмента кожи под левым глазом Клопфера.

— Ты ведь расскажешь мне всю правду, не так ли, сын мой? Принимал ли Хельборг участие в этом деле? Раздавал ли он указания — сначала из Альтдорфа, затем из Нульна? Являлся ли он — вместе с Руфусом Лейтдорфом и Натасьей Хисс-Лейтдорф — истинным автором этого чудовищного заговора?

На мгновение Клопфером овладел такой ужас, что он лишился дара речи. Он попытался взглянуть на инструмент, трогающий его лицо, но тот находился слишком близко. Однако Вернер чувствовал прикосновение и понимал, что ждет впереди.

— Отвечай быстрее.

Клопфер взглянул в глаза Хайдеггеру. В его собственных глазах плескалась мольба — отчаянная мольба. Он согласился бы сказать что угодно — лишь бы избежать боли. Они все становились такими рано или поздно. Вот в чем заключалась гениальность этого действа — все они в конце концов выкладывали правду. А уж было ли это правдой в том смысле, в каком они ее понимали, или той правдой, которую хотел услышать Хайдеггер, — никакого значения не имело, В конце концов, в этом мире все относительно, и все пути ведут к славе и все большему прославлению Зигмара, источника всех милостей.

— Д-да, мой господин, являлся, — произнес Клопфер, запинаясь. По его щекам снова побежали слезы, блестящими каплями оседая на металлической поверхности скальпеля. — Хельборг — один из авторов заговора. Я видел письма, которые они посылали друг другу. Они все предатели: и Лейтдорф, и его жена, и маршал Рейксгвардии.

Хайдеггер тихо вздохнул. Еще одно признание. Как быстро они произносятся, стоит провести необходимую работу. Еще одна душа спасена. Еще один кусочек мозаики встал на место. На этом можно заканчивать. Одо убрал инструмент, и Клопфер снова зарыдал, забившись в оковах.

— Ну, ну, тише, — утешил его Хайдеггер, — разве ты не чувствуешь себя лучше? Признание во грехе — это часть процесса очищения. Теперь твоя душа свободна от грязи, что так долго ее пятнала. Ты можешь гордиться собой.

Он положил скальпель на тряпицу, и тот тихо лязгнул об остальные инструменты.

— Это все? — спросил Клопфер, когда Хайдеггер принялся заворачивать сверток. И в его голосе снова послышалась отчаянная надежда. — Я могу идти?

Охотник кивнул. Эту часть процесса он всегда, очень не любил — расставание казалось сущим издевательством после всего, что они пережили вместе.

— Больше вопросов нет. Мучения закончены. Ты можешь идти.

Он взял тряпку и вытер руки. Их следовало помыть. Он долго и упорно работал, и, пожалуй, стоило сделать перерыв.

— Ты славно потрудился, сын мой, — продолжил Хайдеггер, убирая тряпку обратно на стол. — Информация, которую ты сообщил, поможет нам искоренить ересь.

Клопфер его как будто вовсе не услышал, впав в некое забытье. Это неблагодарно с его стороны — в конце концов, Хайдеггер трудился ради его же блага. Теперь охотник чувствовал себя опустошенным — как и всегда, когда процесс заканчивался. В такие моменты его вера ослабевала больше всего. В эти темные минуты он порой гадал, не лучше ли ему было состоять на службе в Виттенбургской церкви. Возможно, тогда бы ему куда лучше спалось по ночам. Возможно, тогда его не терзали бы необъяснимые страхи, нападавшие всякий раз, когда он оставался один, и заставлявшие плакать без всякой причины.

Хватит. Эти минуты уныния — всего лишь испытание. Все происходящее — испытание.

Хайдеггер отошел от стола, на ходу обернувшись к писцу.

— Ты зафиксировал все?

— Да, мой господин.

— Включая свидетельство об участии сеньора Хельборга?

— Да, мой господин.

Конечно же, Альрих все записал — он никогда не упускал ни единой мелочи. Хайдеггер вздохнул. Альрих — усердный слуга. Они оба усердные слуги.

Охотник направился дальше, щелкнув пальцами, привлекая внимание караульных. Используя язык жестов, который они понимали. Хайдеггер отдал им тот единственный приказ, который отдавал всегда:

«Убейте его. И приведите следующего».

Ферштолен стоял на террасе над нижними уровнями Авербурга. Снова поднялся ветер, и от этого город казался здоровее. С тех пор как отсюда выгнали Лейтдорфа, воздух изменился. Въедливая сладость и гнилостный запашок исчезли. Гросслих быстро навел здесь порядок. Конечно же, не без помощи Шварцхельма — тот, похоже, пришел в себя, хотя и замкнулся больше обычного. Он занимался делами с той угрюмой эффективностью, которой всегда славился.

Уже одно только это убеждало Ферштолена, что они поступили верно. Пускай Лейтдорфам и удалось в свое время выманить Шварцхельма из города, измотав его возней с юридической документацией, медленно и аккуратно отравляя его разум и не давая трезво оценивать ситуацию, теперь все это закончилось. Если бы их план не раскрылся в нужный момент, они могли и выиграть.

Ферштолен не сомневался, что Лейтдорфы как-то использовали зеленокожих. Конкретный способ по-прежнему оставался тайной, но рано или поздно его удастся выяснить. Сейчас, когда охотники на ведьм получили все полномочия для расследования, все тайное быстро станет явным.

Питер окинул взглядом город — тот выглядел таким же мирным, как и в день, когда они только приехали. Почти нигде не осталось следов, напоминающих о недавних волнениях. Торговцы вернулись на места, улицы вычистили. Люди устали от сражений. Даже те, кто поначалу принял сторону Руфуса, похоже, смирились с победой Хайнца-Марка. Любая власть лучше безвластия, царившего в городе в последние несколько недель.

Позади послышался шорох, Ферштолен мигом развернулся, вскидывая кинжал, — и обнаружил перед собой Тохфеля, смиренно поднявшего руки.

— Простите, советник, — проговорил Дагоберт, нервно косясь на оружие.