Герои Империи (сборник), стр. 82

Ужас, охвативший Шварцхельма, заставил его задыхаться. Задерживать дыхание больше не получалось, и легкие сдавило болью. Что бы генерал ни делал, ему не удавалось выплыть.

Хельборга развернуло плечом — там по-прежнему темнела рана, и из нее все еще текла кровь, смешиваясь с водой. Она никогда не затянется. Сделанного не воротишь.

Ноющая боль в легких усилилась. Вдохнуть не получалось. Шварцхельм понял, что тонет, и перевернулся, силясь отвести взгляд от трупа, болтающегося внизу. Высоко наверху по поверхности скакали отблески солнца. Генерал никогда не сможет до них добраться. Они слишком далеко. А он слишком устал. Слишком ослаб. Груз вины давил, как свинцовая гиря. Тянул вниз.

Легкие не выдержали, и генерал судорожно вдохнул. В его рот хлынула вода.

Шварцхельм вздрогнул и проснулся. Ведомый воинскими рефлексами, он подскочил и зашарил рукой в поисках оружия. Он обнаружил, что крепко запутался в покрывалах. Некоторые свалились на пол. Ладони стали мокрыми от испарины. Генерал тяжело дышал, с облегчением чувствуя, как легкие наполняются воздухом.

Он в безопасности. В Авербурге. И не один.

Напротив генерала, поставив низкий стул у изножья кровати, кто-то сидел.

— Дурной сон? — спросил этот человек.

Шварцхельм по-прежнему соображал с трудом, еще не до конца очнувшись от сновидений, и потому не сразу узнал говорившего.

Он разглядел лицо Ферштолена. Следом вернулись и воспоминания. Впервые за много недель генерал проспал всю ночь. Несмотря на то что сны его по-прежнему оставались яркими, он не вскакивал каждые пять минут. Что-то изменилось. Тиски, сдавливавшие его разум столько времени, наконец-то ослабли. Воздух стал казаться чище. Генерал глубоко вдохнул, набрав полную грудь воздуха.

— Что ты здесь делаешь?

— Прошу прощения за это вторжение. Я беспокоился за вас.

— Это не входит в твои обязанности.

— Это всегда было моей обязанностью.

Шварцхельм нахмурился. Покровительственный тон Ферштолена ему не понравился. Генерал встал с кровати, натянув висевший рядом халат. Несмотря на неприятные сновидения, он чувствовал себя странно выспавшимся. Его тело все еще было грязным, и при каждом движении Шварцхельм слышал, как хрустит засохшая на коже кровь, а борода ощущалась тяжелой и спутанной. Как он позволил себе дойти до такого состояния?

— Я долго спал?

— День почти прошел. Но, если вы спросите меня, — отдых был вам необходим.

Шварцхельм что-то пробурчал под нос и, подойдя к кувшину с водой, умыл лицо. Капли с него потекли красные. Генерал потер глаза, и засохшая кровь посыпалась в воду — но его собственной крови среди этих сгустков не было.

— Как дела в городе?

— Гросслих по-прежнему охотится на сторонников Лейтдорфа. Удалось захватить нескольких его капитанов, не успевших выбраться из города. А еще здесь собирается следственной комиссия охотников на ведьм.

Шварцхельм недовольно поморщился. Как и его советник, он ненавидел охотников на ведьм. Ни один разумный человек не станет питать к ним теплых чувств.

— Судя по тому, что я слышу, ситуация под контролем.

Ферштолен смерил генерала внимательным взглядом.

— И тем не менее вы чем-то обеспокоены.

Шварцхельм раздраженно оглянулся на советника. Порой Ферштолен напоминал чересчур заботливую бабку.

— Гросслиху не стоит забывать, кто обеспечил его власть, — рыкнул генерал, — и я не хочу, чтобы он предпринимал дальнейшие шаги без моего приказа.

— Он должен вернуться в крепость сегодня вечером.

— Хорошо. Тогда и побеседуем.

— Есть ли еще что-то, о чем бы вы хотели поговорить, мой сеньор?

Шварцхельм ответил не сразу. Ферштолен приходился ему советником, а не исповедником.

— Хельборг.

В комнате воцарилась тишина. Клинки Правосудия и Возмездия висели рядом возле кровати — один в ножнах, другой без. Шварцхельм почувствовал, как его снова охватывает скорбь, словно откликнувшаяся на прозвучавшее имя.

— Он присоединился к Лейтдорфу, — негромко проговорил Ферштолен. — Его предательство очевидно.

— У меня нет других доказательств, кроме твоего слова, Питер. В горячке боя…

— Вы не видели то же, что видел я.

— Именно.

Тогда Ферштолен выглядел по-настоящему взволнованным, и это было странно. Обычно он отличался спокойствием.

— Мы поступили правильно, мой сеньор. Лейтдорфы поддались злу! И Хельборг своими действиями только помогал им. Великий враг совращал и более великих людей.

Пока Ферштолен говорил, Шварцхельм вспомнил об обрывках пергамента, найденных на дороге, — те заронили в его душу семена сомнений, подозрений, и на Формейстерплац они принесли столь ужасающие плоды. Странно, что он наткнулся на доказательства предательства так далеко от населенных краев. Возможно, его направлял сам Зигмар. А может, и какая-то иная сила.

Но генералу не хотелось больше обсуждать этот вопрос. Слишком свежа еще боль. Ему требовалось все обдумать и осознать.

— Мне кажется, я был сам не свой в последние дни, — пробормотал Шварцхельм.

— А как вы себя чувствуете теперь?

— Лучше, — ответил генерал, помолчав.

— Ну, вот вам и доказательство. Мы вырвали Аверхейм из когтей этой ведьмы. Вы ведь сами ощущали, что здесь что-то не так? Над городом слишком долго висел покров скверны. Почти незаметный покров. Чародеи способны на подобные вещи, они умеют воздействовать на атмосферу в определенном месте. Они атаковали вас, мой сеньор, и, возможно, еще до того, как вы приехали. Вы сами это понимаете. — Ферштолен серьезно взглянул на Шварцхельма. Он говорил с жаром, как и всегда, когда речь заходила о Хаосе. — Мы одолели их. Следственная комиссия нас оправдает. Лейтдорфа и его суку отыщут, и тогда правда станет известна всем. Утешьтесь этим. Мы одолели их.

Шварцхельм хотел ответить, но передумал. Ферштолен прав — в воздухе и впрямь что-то изменилось. Но все же где-то глубоко внутри, как червяк в сердцевине спелого яблока, по-прежнему шевелились сомнения. Если генерал ошибся насчет Хельборга и Меч Правосудия на самом деле направляла лишь взлелеянная самим Шварцхельмом ревность, он никогда не простит себя.

— Надеюсь, вы правы, советник, — только и ответил генерал.

Шрамм скомандовал рыцарям остановиться. Сумерки сгущались, и отряду следовало где-то остановиться на ночлег. Они приложили немало усилий, чтобы оторваться от всадников Гросслиха, едва не загнав лошадей.

Молодой рыцарь Эйссен подъехал ближе. Он выглядел готовым к новой схватке — как и все рейксгвардейцы, Эйссен ненавидел отступать, хотя и понимал, что порой это необходимо. После того как окончилась схватка в Аверхейме, Гросслих смог отправить в погоню сотни солдат, и множество бойцов Рейксгвардии погибли, пытаясь выбраться из города. От роты Шрамма осталось менее пятидесяти рыцарей — половина отряда, отправленного Хельборгом в бой.

К тому же, что еще более важно, — они не могли сражаться, пока маршал балансировал на краю гибели. Пока он оставался без сознания, им приходилось защищать его. Сейчас это стало наипервейшей задачей, а все остальное — возмездие, аверландские политические игры — могло подождать.

— Как он? — спросил Шрамм.

— Все так же, комтур. — Эйссен пожал плечами. — Рана глубокая.

Шрамм оглянулся на лошадь Хельборга. Маршал, привязанный к седлу, опирался спиной на сидящего позади рыцаря. Лицо Хельборга было белым, глаза — закрытыми, а бинты, поспешно намотанные поверх раны, снова пропитались кровью.

— Мы не можем ехать дальше, — проговорил Шрамм и оглянулся на отдельно стоявшую рощицу, темневшую среди полей. Та была небольшой, но еще годилась на роль укрытия, — разобьем лагерь вон там. Вытащите маршала из седла, только осторожно.

Остатки роты Рейксгвардии проехали по полю и спешились под сенью деревьев. Хельборга сняли с коня бережно, как мощи имперского святого, и аккуратно пристроили на сухой земле.

Шрамм опустился рядом на колено, доставая свежие бинты. Их уже почти не осталось. Комтур умело размотал пропитавшиеся кровью тряпки. За годы сражений он повидал достаточно ран, но зиявшая на плече Хельборга дыра все равно казалась ему жуткой. Меч Шварцхельма вонзился глубоко, вошел под наплечник, пронзив плоть, и рана все еще кровоточила, пускай и не так сильно, как раньше, когда Шрамм накладывал первую повязку.