Герои Империи (сборник), стр. 240
Сзади что-то двинулось. Гусс резко развернулся, машинально поднял молот и вернул на лицо напряженное суровое выражение.
Перед ним стоял тощий и дурно пахнущий человек. Кожу его, серую, как рассветное небо, покрывали мокнущие язвы. Зубы почти все сгнили, с костлявого тела свисали лохмотья, промокшие от крови. Выжженный на лбу знак кометы превратил его в сплошную воспаленную рану.
Человек улыбался во весь рот, словно он — малое дитя и сегодня день его рождения. Первые мгновения Гусс не мог сообразить, кто это, затем его осенило.
Тот несчастный!
— Отец! — возопил Шлехт. Боевое исступление еще не отпустило его. В руке он держал чью-то отрубленную голову: лицо закрывали сухие длинные пряди, болотного цвета огоньки, недавно светившиеся в пустых глазницах, угасли. — Всех убил! — продолжил выкрикивать Шлехт. — Огонь! Комета! О святой Зигмар!
Смысла поток восклицаний не содержал. Пока несчастный бессвязно выражал радость, к нему пожелали присоединиться и другие. Они ринулись к Гуссу, растопырив перемазанные кровью руки.
«Мои фанатики. Мои создания».
— Отец наш! Мститель! Защитник!
Они едва понимали, что говорят. Слепая ярость битвы, героизм и самопожертвование стоили им части разума и связности речи. В душах остались только гнев и вера. До того как Гусс стал их вождем, они, конечно же, и этого не имели. Священник смотрел на фанатиков с симпатией, довольный тем, как они исполнили свой долг, но его слегка смутила их эйфория. Придет время, и возбуждение уступит место усталости, их сморит сон. После пробуждения самая разрушительная часть безумия покинет их.
Но они уже никогда не станут прежними. На всю оставшуюся жизнь они — живое оружие, исполнители воли Молотодержца, они пошли бы за Гуссом на край земли, если бы он им позволил, и непрерывно пели бы ему славу, пока смерть не заберет их.
Такой уж дар он преподнес своим приверженцам — все беды, донимавшие их как обычных людей, отпали и сменились блаженным забытьем. У них не болели раны, их не мучили старые недуги. Фанатики оказались в ярком мире непоколебимой уверенности в себе, и она давала способность совершать такое, о чем они в прежней жизни даже не задумывались.
Гусс протянул руки над их головами.
— Дети мои, вы победили! — провозгласил он и левой рукой осенил их знаком кометы. — Запомните этот день. Запомните, что в вас всегда дремали силы для победы над нечестивыми. Они жили внутри, эти силы, и ждали, когда их разбудят.
Он обвел свое войско тяжелым взглядом. Толпа прибывала и преданно таращилась на него сотнями воспаленных глаз.
— Силы в вас были всегда, — повторил Гусс устало, но так же убедительно и вдохновленно, как перед битвой. — Все, что вам требовалось, — освободиться, чтобы уверовать. Все, в чем вы нуждались, — чтобы вам показали способ выпустить наружу эту свободу. С верой в Зигмара — все возможно.
Он говорил тише, а глаза его, казалось, смотрят в никуда, словно видят нечто давным-давно ушедшее.
— Все, в чем вы нуждались, — молвил он снова, — все, что требовалось каждому из нас, — только вера.
Глава четырнадцатая
— Что есть вера?
— Ты знаешь, что есть вера, — ответил Тайсс.
— Я знаю то, что я прочитал в книгах. Я знаю, что чувствую. Но правильно ли я чувствую? Откуда человеку ведать, чиста ли его душа?
Тайсс лежал в постели и смотрел на ученика. В последние недели настоятель чувствовал себя хуже. Приступы боли, мучившие его часами, теперь захватили все тело. Замучил привкус крови во рту, руки дрожали.
Самое неприятное, что Гусс постоянно находился рядом и ужасно ему надоел. Послушник совершенно не интересовался тем, чем интересуются все молодые люди. Его не увлекали ни женщины, ни выпивка, ни вкусная еда. Это, конечно, вызывало уважение, но все равно раздражало. Он только и делал, что пытливо и пристально глядел карими глазами, так что Тайсс уже терпел его присутствие через силу.
— Что ты хочешь, чтобы я тебе ответил? — поинтересовался священник, натягивая подбитое мехом покрывало до самой шеи. Он мерз. — Ты все делаешь как надо. Молишься, постишься, приобретаешь правильные навыки. Этого вполне достаточно, мальчик мой.
Похоже, Гусса это не убедило. Лицо, красное в отсветах очага, хранило то же упрямое выражение. Он наморщил лоб.
— Иногда я испытываю сомнения, — проговорил он.
— Ну а как же, — отвечал Тайсс. — Все мы иногда испытываем сомнения.
— Нет. Вы не испытываете.
Тайсс удивленно поднял брови и горько усмехнулся.
— Ты так думаешь?
Он заерзал, придвигаясь ближе к ученику. Тощие бедра ощутили все до единой перекладины деревянной кровати.
— О, я еще как сомневался. Оглянись вокруг. До того как ты пришел сюда, эта обитель грозила превратиться в руины, и я много лет молился о ее спасении. Думаешь, я мечтал окончить свои дни всеми забытый, на заброшенном холме, в компании пьяниц и греховодников, моих послушников? Были времена, когда я думал, что Зигмар покинул меня. Это такой соблазн — хотелось от всего отречься…
Глаза Гусса расширились.
— Удивлен? Не удивляйся. Твоя проблема, мальчик мой, в том, что ты слишком многого от себя требуешь. Читаешь жития святых и сам хочешь быть святым, а ты между тем обычный человек из плоти и крови, вот как я. Ты потерпишь неудачи, ты будешь сомневаться. Никто без этого не обходится.
Гусс покачал головой.
— Я не потерплю неудач.
— Еще как потерпишь.
— Нет! — Гусс в отчаянии сжал крепкий кулак. — Могущество Зигмара безгранично. Он дает нам силу. Чем мы чище, тем больше у нас силы. Надо исключить нечистые помыслы и поступки, и мощь тоже станет безграничной.
Тайсс отвел глаза. Что-то в словах и голосе ученика заставило его почувствовать себя неуютно.
— Сила священника — это тайна, Лютор. Никто из нас, даже сам Верховный теогонист, не знает, какими путями нисходит милость Зигмара, так что никогда не обольщайся мыслью, что тебе по силам познать эти тайны.
— Мне по силам их познать. — Гусс вновь смотрел с вызовом. — Я ощущал, как сила пронизывает мое тело. Я чувствовал, как огонь горит внутри глаз, и становилось так жарко и больно, что даже описать невозможно. Бывали дни, когда мне приходилось покидать обитель и уходить далеко, чтобы никто этого не заметил. Я бы мог убить их десять раз подряд, и это еще мало, они заслуживают больше…
Тайсс тихо усмехнулся.
— Я рад, что ты этого не сделал, клянусь моей казной…
Гусс насупился, и учитель сразу пожалел о своих словах. Парень по-прежнему относился к нему с безусловным почтением, как сын к родителю. Человека, который так тебе предан, легко обидеть.
— Они тебе завидуют. — Тайсс снова посерьезнел. — Они видят на твоем примере, каким следует быть священнику, и по этой причине ненавидят тебя. Они больше не ходят в часовню — я им запретил. Им это все равно ничего не дает. А ты…
Священник посмотрел на ученика ласково. Хотя иногда набожность этого мальчика становилась несносной, в нем, несомненно, было что-то особенное. Он так быстро возмужал всего за четыре года. Почти мужчина и превзошел остальных учеников духовно и физически.
Иногда Тайсс даже завидовал твердости Гусса. Он не мог в полной мере разделить ее, во всяком случае, в такой непримиримой форме — для этого он испытал слишком много разочарований и потерь. Но само существование этого послушника напоминало ему, для чего он когда-то давно посвятил себя Церкви.
«Я теперь понимаю, зачем я так много учился, мечтал, трудился».
— Ты спрашиваешь, как узнать, что твоя душа чиста, — продолжил Тайсс и откинулся на изголовье, на груду слежавшегося меха. — Позволь же мне ответить так, как не ответит ни одна твоя книга: ты этого никогда не узнаешь. Я тоже не смогу тебе помочь — только ты сам понимаешь, что происходит внутри твоей премудрой головы. Только ты сам можешь знать, произносишь ты благословение перед алтарем от всего сердца или просто повторяешь слова, а сам при этом думаешь о хорошенькой молочнице из соседней деревни.