Герои Империи (сборник), стр. 239

Гартнер устало улыбнулся и покачал головой.

— У вас почти нет людей, — сказал он. — Они перебьют вас по одному.

Эйхманн вытащил из ворота рубашки медальон охотника на ведьм.

— Людей мы получим, сколько захотим. Они пойдут драться в обмен на деньги или в обмен на то, что я не стану сжигать дотла их дома. Оба варианта меня устраивают.

— Мы забрались в самую глушь!

— Это можно исправить!

Гартнер не выдержал и захохотал.

— О зубы Таала, да вы настойчивы!

Он продолжал скалиться, отчего его бледная, некрасивая физиономия перекосилась на сторону.

— Но я не думаю, что вы ясно представляете себе, что делаете. Вы движетесь, слепо тыкаясь, куда зовут вас странные голоса.

— Да, моя работа — слушать странные голоса, — подтвердил Эйхманн.

— Даже если они ничего разумного не сообщают? Даже если они сводят вас с ума?

Удо вскочил и красноречиво положил лапу на древко молота. Дехер немедленно отреагировал — со щелчком взвел арбалет. Охотник на ведьм шумно вздохнул.

— Довольно, — рявкнул он и не сводил с этих двоих грозного взгляда, пока они снова не приняли миролюбивый вид. Затем он повернулся к Гартнеру.

— Послушай, лесник. Мне все равно, что ты обо мне думаешь. Я пойду в Висельникберг и выясню, что объединяет эти культы. Если ты не желаешь меня туда отвести, я найду кого-нибудь другого, кто пожелает, и тогда он, а не ты получит всю выгоду от щедрот святой Церкви. Но я сейчас вообще не о деньгах — я о чувстве долга, к которому, как мне казалось, ты относишься серьезно. Видимо, я ошибался.

Эйхманн говорил проникновенно — совсем не так, как обычно, и это, очевидно, смутило Гартнера. Лесник бросил взгляд на Дехера, но приятель выглядел непроницаемым, как стена.

Повисла тревожная пауза, и Гартнер все-таки снова помотал головой.

— У вас мало людей, — повторил он.

— Посоветуй, что делать, — попросил Эйхманн.

— Вам надо прямо из леса держать путь на восток. Через несколько дней достигнете большого пункта с гарнизоном. Пополните там запасы, наймите людей и снова двигайтесь в лес, направляясь к Висельникбергу. Это будет нелегко: по вашему следу пойдут разные чудовища, и станет очень трудно убедить солдат исполнять свой долг, если выяснится, что эта зараза — ходячая нежить — уже забралась так далеко на север.

— Все это я приму к сведению, — сказал Эйхманн. — Что это за город и как туда добраться?

— Город называется Эйзенах, — послушно сообщил Гартнер. Он имел вид человека, который все решил, но точно знает, что потом сильно об этом пожалеет. — Не беспокойтесь. Вы меня убедили. Я отведу вас туда.

Взошло солнце, и впереди замаячила победа. Гусс по-прежнему, словно нос галеона, двигался сквозь море врагов, рассекая его. Они неизменно и тупо лезли вплотную, даже старались ухватить его за плащ, процарапать доспехи — и никто не уцелел.

Усталости он не чувствовал и понятия не имел, как долго сражается — наверняка много часов. Двигался, как привык — быстро и мощно, используя вес молота, чтобы разворачиваться. Враги оказались слишком неуклюжи и слабы. К рассвету стало ясно, что у живых вновь появляется надежда: ряды нежити удалось основательно проредить.

Следом за Гуссом волной катились Уверовавшие: глаза вытаращены, рты распахнуты, лохмотья развеваются. Ими владела безумная смесь экстаза и неистового гнева. Бесстрашно, голыми руками они раздирали мертвецов на части, зубами срывали с костей прогорклую плоть. И без устали кричали во всю глотку. Казалось, для них не существует преград.

Гусс не смог бы сказать точно, сколько человек откликнулось на его призыв, в любом случае — многие сотни. Теперь из них осталась явно меньшая часть. Ярость не сделала их неуязвимыми — как раз наоборот. В исступлении они бросались в смертельные схватки, не задумываясь, шли прямо на клинки, словно они — колосья и судьба их — лечь под серпом. Даже со смертельными ранами они ползли, ногтями впивались в землю, из последних сил дрались.

Они гибли толпами, но толпами и уничтожали врагов.

Сражались два очень схожих войска: ни с одной, ни с другой стороны ни тактики, ни строя. Просто смешались в рукопашной бесформенные кучи тел. Никакого порядка, все кидаются в схватку разом. Если кто-то в нормальной жизни и знал, что такое дисциплина, боевые позиции, маневры, то теперь это напрочь забыли.

Гусс, не прекращая драться, беззвучно молился. Слова слетали с губ так же легко, как его молот описывал в воздухе сокрушительные дуги.

«Спаси души тех, кого я погублю. Они когда-то были простыми смертными, драгоценными для Тебя. Пусть они обретут покой в смерти, как стремятся обрести покой все Твои дети. Освободи их от уз, что заставляют приходить в мир живых, ведь это запрещено законами, которые Ты установил и непрестанно охраняешь».

Гусс мощным ударом проломил и голый череп, и грудную клетку очередного тощего мертвеца. Его собратья уже приближались, и он быстро освободил молот, широко махнул им и отбросил наступающих.

«Вдохни в Уверовавших в Тебя огонь силы. Позволь им убивать во имя Твое, прежде чем они найдут свой конец в этом мире. Помни о тех, кто пожертвовал собой во имя бессмертной славы человечества. Помни о них, как Ты помнишь о тех, о ком все забыли».

Нежить и не думала сдаваться. Утренний свет уже коснулся опустошенных полей, а они продолжали наступать на город, убивать, повергать на землю безрассудных Уверовавших. Фанатики же, по-прежнему нимало не страшась, бросались в ответные яростные атаки.

«Помни о них».

Гусс во главе последней атаки пробивался по кривой прибрежной полосе к холму, возвышавшемуся над городом и когда-то покрытому лесом — теперь остались только сгоревшие и переломанные пеньки. Сапоги утопали в рыхлой земле, пот заливал голову и шею и при каждом движении молота разлетался блестящими брызгами.

Только когда он достиг вершины холма, а сопротивление нежити наконец стало захлебываться, он позволил себе перевести дух. Уверовавшие обогнули его и устремились дальше, хотя многие получили раны, свалившие бы замертво любых других людей. Но воинство Гусса даже продолжало весело и яростно петь, как и в минуту, когда они покинули городские ворота.

Священник с высоты осмотрел поле битвы и увидел, что враги на город больше не наступают. Землю усеивали тела тех, кто еще недавно жил, вперемешку с ходячими мертвецами, наконец погибшими окончательно. Огни на стенах еще догорали, в сереющее рассветное небо летели клубы грязного дыма. Сами стены перепачкались сажей и прогорклым маслом, но устояли.

Большая часть защитников Эйзенаха спустилась на землю. Подразделения солдат только начали медленно и с опаской пробираться сквозь кучи расчлененных трупов и искореженного оружия. Самую страшную работу Уверовавшие сделали за них, но солдаты все еще боялись, что мертвецы оживут снова.

Гусс наблюдал за эйзенахскими вояками, заодно переводя дух. Молот снова потяжелел — значит, бой окончен. Он внимательно смотрел на вышедших из-за стен, но увидел ее не сразу.

По левому краю неуклюже, спотыкаясь о каждую кучу, тащилась группа алебардщиков. Кажется, они ругались друг с другом. Один алебардщик, на голову ниже остальных, имел копну волос знакомого светлого оттенка, наспех и неровно остриженную. Да, это ее знакомая коренастая фигура. Это она, славная дочь Империи. Что-то жарко говорит остальным, а они явно сердятся. Может, бранит их за то, что они слишком медленно идут, а может, за то, что слишком быстро, а может, еще за что-то.

Гусс смотрел не отрываясь — вот она обо что-то споткнулась, вот перескочила через чьи-то втоптанные в землю то ли кости, то ли ноги. Он не сомневался, что слышит, как ее проклятья разносятся по полю.

«Ты жива».

Уголки его тонких губ приподнялись, все лицо приготовилось озариться улыбкой, как восходящим солнцем, и вызвать эту улыбку могла только она.

«Почему ты сделалась для меня дороже всех? Что за сила внутри тебя дает мне надежду? Ты та же, что была раньше? Имею ли я право вообще об этом думать?»