Герои Империи (сборник), стр. 241

Тайсс закашлялся. Гусс сидел все так же неподвижно, не улыбался. В его широко раскрытых глазах отражался огонь очага.

— Я раньше думал, что это несправедливо. Считал, что Владыка Зигмар, наверное, мог бы облегчить жизнь Своим смертным последователям. Возможно, думал я, Ему было бы несложно проявить себя в этом мире более отчетливо — как сделали, по их же свидетельству, грязные боги северных варваров.

Настоятель говорил, и на губах его играла задумчивая улыбка.

— Потом я понял, в чем здесь истина. Он не делает этого не потому, что не может, а потому, что тогда Он лишил бы нас того, чего ты так боишься, — возможности сомневаться. Губительные Силы не заботятся о причине, по которой простой смертный станет или не станет им поклоняться, — они станут обманывать, принуждать, ловить в ловушку любого, кого смогут, потому что каждая падшая душа прибавляет им мощи. Вера человечества — другая. Нам не навязывают обманом любовь к Зигмару. Наша вера — не ловушка, человека нельзя принуждать к жизни в святости. Мы должны преодолеть наши сомнения, чтобы увидеть истину, — так же точно, как придется приложить усилия, чтобы взобраться на высокую гору. Убери сомнение, убери эти усилия — и мы станем ничем не лучше буйно помешанных нечестивых, которые несут разный бред и верят в дешевые магические трюки.

Гусс молчал и хмурился.

— Помни об этом, Лютор, — продолжал Тайсс, — когда выйдешь в мир, вооруженный своей страшноватой верой. Другие станут сомневаться больше, чем ты. Они поколеблются там, где ты останешься тверд, и поддадутся страху там, где ты проявишь неодолимую храбрость. Не презирай их за это. Они созданы, чтобы жить так, а ты — чтобы стать во главе их.

— Слабость следует преодолевать, — упорно повторил ученик. — Она открывает двери скверне.

— Да что ты знаешь о слабости, парень? Ты когда-нибудь сталкивался с препятствием настолько громадным, что кажется, будто оно тебя раздавит? В этом мире воют ветры, ночи холодны, а люди — мужчины и женщины — регулярно оказываются лицом к лицу с врагами, которым они не в силах противостоять. Они знают, что такое страх, гораздо лучше, чем ты.

Тайсс откашлялся и сплюнул на пол.

— Когда-нибудь и ты встретишься со своим страхом. Или он встретится с тобой. Тогда ты получишь ответы на свои вопросы. Никто не может уверовать, пока не познал страха. До этого момента от твоей твердости не больше пользы, чем от уверенности в том, что солнце завтра взойдет.

Гусс отвел глаза и уставился в огонь. Он долго не говорил ни слова. Тайсс, наоборот, смотрел на него и гадал, не слишком ли резко высказался. Решил, что нет. Мир — скверное местечко, и чем раньше ученик узнает, как он устроен, тем лучше.

— Когда вы собираетесь снова идти за пределы обители? — наконец спросил послушник, все так же глядя в огонь. Священник вздохнул и плотнее укутался в грязноватые меха. Он дрожал. Ему казалось, что холод пронизывает его до костей, и сама мысль о том, чтобы выйти наружу и шагать куда-то через пустошь, ужаснула его.

— Не знаю. Скоро. А почему ты спрашиваешь?

Гусс повернулся к нему. Выражение лица его оставалось таким же упрямым.

— Я пойду с вами, — заявил он. — Вы прочли мне целое наставление про людей Империи и про то, что мой долг — указать им истинный путь. Пора начинать.

Тайсс ехал верхом на муле, почти таком же старом, как он сам. Скотинка не торопясь ступала по тропе, и седок раскачивался в такт ее шагам. Время от времени он задремывал и клевал носом, пока мул не споткнется или ветер не распахнет его плащ.

Зима опять выдалась суровая, и весна не торопилась в их края. Промерзшая черная земля подернулась инеем, словно паутиной. Высокие травы, укрывавшие вересковую пустошь круглый год, колыхались и шелестели, ни на мгновение не успокаиваясь.

Гусс шел впереди. Его раздражало, что они так плетутся. Будь его воля и будь он один — пошел бы гораздо быстрее. Тайсс кутался в несколько слоев одежды, а Лютора покрывали только грубая серая роба послушника и дорожная накидка. Когда наступала ночь и учитель погружался в чуткий, беспокойный сон, Гусс заворачивался в плащ и лежал не шевелясь, глядя в звездное небо. Изредка смотрел на спящего учителя. Тот даже во сне не обретал покоя, гримасничал, тихонько бормотал. Разобрать слова у Гусса не получалось, да и в любом случае ему не нравилось подслушивать.

Наступал рассвет, и они двигались дальше. У них был второй мул, нагруженный седельными сумками с припасами — вяленым мясом и фляжками с некрепким пивом. Лютор вел его на поводу и лишний раз не оборачивался, когда животное останавливалось или спотыкалось, — просто резко тянул поводья.

Помимо провизии, мул вез еще старинный боевой молот из комнаты Тайсса. Весь первый день путешествия молот оставался запакован в промасленную кожу, и учитель и ученик делали вид, что это не стоящая внимания мелочь. Когда они собирались, оружие приладил на спину уже навьюченного мула не кто иной, как Гирш, и вид он имел недовольный — видно, вспомнил, как ему однажды досталось. Только ранним утром второго дня, когда Тайсс отдохнул и чувствовал себя сносно, он попросил Гусса развернуть молот.

— Ты уже успел применить его по назначению, — сказал он, проницательно улыбаясь. Гусс кивнул.

— Один раз, — сознался он.

— И, наверное, неправильно его держал.

— Это уж точно.

— Тебе нужно научиться им пользоваться, — промолвил Тайсс. — Это оружие священника-воина. Я уже вряд ли смогу поднять его, так что считай, что это теперь твоя вещь.

Гусс не стал благодарить. Он только поднял молот, внимательно осмотрел видавшее виды древко и тупое железное навершие. Сейчас оружие казалось тяжелее, чем во время стычки с Гиршем и Касселем. После этого разговора он стал регулярно, часами упражняться — махать молотом прямо на ходу. Тайсс непрерывно цеплялся к нему, делал замечания и недовольно цокал языком, пока у Лютора не начинало получаться правильно.

— Не маши им, как мечом, — ворчал священник, взгромождаясь на мула и критически глядя на усилия Гусса. — У тебя не получится быстро вернуть его в исходное положение, он тяжелый, и ты потеряешь равновесие. Ты должен предугадать, где окажется твой враг, и только потом замахиваться. Предугадывай, предугадывай!

Одно упражнение приходилось повторять особенно часто, снова и снова.

— Все твое тело должно двигаться. Каждая его часть. Нет, ты держишь боевой молот как вилы с сеном. Стань с ним одним целым! Теперь поворачивайся, используя его вес. Отклонись! Ты весь должен стать движением. Весь! Двигаясь неправильно, сломаешь себе запястья.

В конце каждого дневного перехода руки и грудь у Гусса сводило тянущей болью. Он привычно заворачивался в плащ, лежал, глядя на звезды, слушал, как беспокойно бормочет во сне учитель, и ощущал, как медленно восстанавливаются силы. Однако с каждым днем руки болели все меньше, а бицепсы становились крепче. Через какое-то время он понял, что без оружия в руках ему уже как-то неуютно.

Четыре дня они шли, преодолевая встречный ветер, и наконец спустились с холмистых пустошей в протяженную долину реки Анниг. Сухая трава сменилась куцыми кустами можжевельника и узловатыми деревцами с бледной корой. Впереди на фоне светлого неба вились тонкие струйки дыма.

Тайсс мрачно глядел на них.

— Ну вот и первое поселение, — сообщил он. Гусс посмотрел из-под ладони туда же, куда и учитель.

— Как оно называется?

— Оно называется Хнель и представляет собой такую же жалкую навозную кучу, как и любое поселение в этих краях.

Тайсс исподтишка посмотрел на послушника.

— Когда ты пришел в храм тогда, давно, — начал он, — ты наверняка проходил через эти места. Может, даже здесь… Ты ничего не…

— Запомнил?

Гусс внимательно обвел взглядом унылый пейзаж.

— Нет, — отрезал он наконец. — Я не помню этих мест.

— Совсем не помнишь?

Лютор оставался невозмутим.

— Совсем.

— Ну что ж, — молвил Тайсс, хрипло вздохнул и закутался плотнее в старенький плащ. — Может, в какой-то момент вспомнишь. Нужно идти своей дорогой, причем довольно долго, и тогда поймешь, откуда ты пришел.