Герои Империи (сборник), стр. 228

— Что ж, глаза у вас на месте.

На лицо Гусса набежала тень.

— Немногие на этом свете смеют надо мной потешаться, староста, — предупредил он.

Городской начальник вяло приподнял бровь.

— Потешаться над вами, священник?

Староста отодвинул стул и встал. Из-за его приземистости они с Гуссом смотрелись рядом почти комично.

— Я вовсе не потешаюсь над вами. С чего вы взяли?

Мила внимательно вгляделась в городского начальника. Под глазами в красных прожилках набрякли мешки. При каждом движении он вздрагивал и становилось видно, что он до смерти устал.

— Вы, наверное, привыкли, что вас все боятся, — проговорил староста, бесстрастно глядя на Гусса. — Может, с месяц назад я бы тоже вас испугался, но с тех пор я видел вещи пострашнее. Я видел, как мертвецы поднимаются из могил и вырывают сердца у живых. Видел, как лезут из земли и лепечут недавно похороненные младенцы — им хочется крови.

Он говорил спокойно, даже с растяжкой, но в голосе слышалась полная безысходность.

— Я выстраивал оборону этих стен двадцать дней и двадцать ночей и видел, как знакомые мне с детства люди погибали в лапах неведомых чудовищ, про которых я раньше думал, что они существуют только в кошмарных снах. Я видел, как священники, такие как вы, выходят со святыми песнопениями во имя уничтожения зла и все равно терпят поражение. Теперь я вижу, как со всей округи в Эйзенах сползаются эти проклятые беженцы, и все рассказывают ужасы, и всем предоставь убежище! А ведь ходячие мертвецы идут за ними по пятам. От них не скрыться. Они сюда пролезут. Может, через месяц, а может, и сегодня вечером.

Его пухлые пальцы стиснулись в кулак и вновь бессильно разжались.

— Вы выбрали плохое место для приюта, священник. Эйзенах не станет вашим святилищем. Люди не собираются внимать вашим молебнам. Никто не верит, что их кто-то там слышит. И я не верю.

Мила испуганно втянула воздух и с опасением уставилась на Гусса, потом на старосту — как бы священник не расценил эти речи как пресловутую ересь, за которую он привык всех немедленно наказывать.

Однако Гусс промолчал. Он не торопясь пошел к дальнему окну, распахнул его и воззрился на город.

Люди вяло тащились по улице на отяжелевших ногах. По верху крепостной стены плелись, понурив головы, часовые. Где-то среди захудалых домишек кричала женщина — снова и снова. Над измученным городом висела пелена отчаяния, и казалось, что она, словно наэлектризованная, вот-вот разрядится молниями.

Гусс стоял и смотрел, скрестив мощные руки на груди. В глубоко посаженных блестящих глазах мешались решительность и сочувствие. Все замерли в полном молчании.

— Как ваше имя, староста? — наконец спросил священник.

— Лейб Трайхер.

— Ходячие мертвецы придут сегодня, Лейб Трайхер?

— Они приходят каждую ночь.

Гусс прошествовал обратно к столу. В этих обыкновенных движениях Мила различила, как изменилась его походка, узнала страшноватую лихорадочную ярость, которая охватывала его, когда он готовился биться. На миг ей показалось, что сейчас он бросится на Трайхера, и сердце ее подпрыгнуло.

— Теперь я — глава этого города, — объявил Гусс так, словно это само собой подразумевалось. — Я подниму на бой всех жителей — и мужчин, и женщин, а вы окажете мне все возможное содействие.

Трайхер хотел что-то сказать, но священник не дал ему рта раскрыть.

— Вот как все будет, — начал он. — Мертвецы заявятся сюда, и я выйду против них. Я сражу их святым исступлением и благословенным гневом. Я заставлю их полудохлое сознание страшиться самого названия Эйзенах, хотя никакие другие страхи не имеют больше над ними власти.

Голос Гусса звенел с такой силой, какой Мила раньше никогда не слыхала. Даже в пылу битвы он всегда только шептал, а теперь его слова грохотали в комнате пушечными залпами.

«Твои проповеди, наверное, — настоящее откровение».

— Я поведу ваших людей за собой, — гремел он. — Я объясню им, что отчаяние лишает разума, а вера ведет к славе. Они увидят безграничную мощь Владыки Человечества. Явятся мертвецы — я сокрушу их. Явятся воплощения пороков — я истреблю их. Нападут те, кто предался скверне, — я смогу сломить их волю, я расшвыряю их поганые кости по выжженной земле.

С этими словами Гусс надвигался на старосту, а тот пятился и, кажется, только сейчас осознал, что за человек вот так запросто проник в его личные покои. А священник, казалось, стал еще выше ростом, с него словно слетел надоевший покров чопорности, и раскрылось его истинное «я».

Мила не смогла удержаться от улыбки, так тронула ее эта перемена. Он сейчас был такой же, как тогда, в часовне, когда доспехи его сияли в солнечном свете, а ризы развевались, как у героических воинов древности.

Живой святой. Служитель Зигмара.

— И вы станете сражаться со мной рядом, Трайхер, — провозгласил он с пылкой убежденностью. — Все жители Эйзенаха станут сражаться. Мертвецы заявятся сюда как в город, отравленный страхом, а встретит их город, горящий желанием победить, закаленный верой, укрепленный неиссякаемой храбростью граждан. Мы с вами станем на бастионе, без боязни ожидая прихода ночи, и призовем на помощь мужество, унаследованное от отцов, и предадим этих слуг падших богов второй и окончательной смерти.

Гусс все наступал на съежившегося старосту и говорил, говорил:

— Мы поведем людей путем доблести. Мы докажем, что утверждение, будто молитвы верующих никто не слышит, — ложное. И не пощадим свое тело, разум и душу, чтобы убедить всех, что у человечества есть только один спаситель, один хозяин нашей общей судьбы и одна надежда на освобождение и это — Господь наш Зигмар Молотодержец, Благословенный, Могущественный, Непобедимый.

Священник уже нависал над перепуганным Трайхером, который больше пятиться не мог, потому что уперся спиной в край стола.

— И ты сделаешь все так, как я прикажу, — грозно велел священник, ткнул кулаком в латной перчатке в грудь старосты и почти пригвоздил его к деревянной поверхности. — Иначе я своими руками убью тебя, Лейб Трайхер, и скормлю твой никчемный, гнусный труп тем самым чудовищам, против которых пришел сражаться.

Ближе к вечеру Эйзенах изменился до неузнаваемости. Горожане зажгли огромные костры, чтобы рассеять сгущающуюся тьму. Убрали мусор с улиц. Вытащили из запасников горы оружия, и бригады мастеровых готовились чистить и чинить его.

Из кухонь в тавернах притащили на бастионы огромные чаны с постным маслом, и оно яростно кипело на огне. Видавшие виды ворота наскоро починили — на доски для укрепления створок пошли дорогие деревянные двери и обшивка из дома Трайхера.

Болтающиеся на стенах знамена сняли и вычистили. Откуда-то выкопали старый имперский штандарт, на котором грифон Карла-Франца соседствовал с эмблемой Белого Волка. На флагшток Гусс приказал срубить деревце — одно из тех, что еще росли за городскими стенами. Обновленный таким образом штандарт прикрепили к трубе на доме старосты — самой высокой точке Эйзенаха.

Священник-воин всех заражал воодушевлением. Он носился взад-вперед не присаживаясь, сверкал глазами, и словом, и делом старался расшевелить полусонных горожан. Он выволок из таверн и домов свиданий всех солдат, построил их и обратился к ним с речью. Когда он закончил говорить, даже самые упрямые согласились немедля становиться на защиту городских стен, только бы он больше не выступал с речами.

И это еще были люди, не бросившие оружия и сохранившие в душе что-то вроде воли к борьбе. А в грязных трущобах, куда вряд ли доходили распоряжения старосты, обитали и старались выжить те, кто действительно потерял все. В зловонных углах, среди гниющих отбросов и застоявшихся луж ютились в тесноте беженцы; они смирились с неминуемой гибелью, ибо смерть представлялась им не страшнее жизни, что им теперь досталась.

— Идем со мной, — велел Гусс Миле. Он так и кипел неиссякаемой энергией. — Я хочу, чтобы ты увидела кое-что.

Они пошли бок о бок, и Шлехт, куда же его девать, молчаливым хвостиком потащился за ними. Так они двигались по неопрятным улицам в квартал трущоб под обстрелом множества подозрительных и непонимающих взглядов.