Герои Империи (сборник), стр. 227

— Это раньше было ясно, — сказал он. — Но уже давно все идет не по-людски. Я уж начал спрашивать себя: увидим ли мы еще кого-то из вашего племени?

— У вас здесь нет представителей Церкви? — поразился Гусс. Бородач покачал головой.

— Кто погиб, а кто сбежал, — сообщил он. — Как и все, кому нашлось куда удирать.

— Кто же у вас отправляет службы?

Мужчина рассмеялся, но как-то невесело.

— У нас — службы? — Он повернулся к товарищам. Те даже не улыбались. — Нам это как-то не требуется, священник.

Гусс метнул на него неодобрительный взгляд, столь знакомый Миле, — обычно такой предназначался ей.

— Мне не нравятся твои речи, — сказал он. — В любом городе должен быть священник. Людям нужен вождь. Порядок. Надежда.

Стражник кисло поглядел на Гусса, словно удивляясь: и кто так крепко человеку голову заморочил.

— Надежда? — переспросил он без тени улыбки. — Откуда ты такой, отец? Из лесу вышел? Еще и этих бродяжек тащишь. А такую штуку, как ходячие мертвецы, ты хоть раз в жизни встречал? Бьюсь об заклад, ты не местный, иначе не говорил бы так. Знай ты, где Эйзенах и что за дела тут творятся, то не посмел бы сказать этих слов. Они бы у тебя в глотке застряли.

Гусс окатил мужчину ледяным взглядом.

— Где мне найти вашего старосту?

Бородач пожал плечами.

— В самом большом здании, естественно. Только вот особого гостеприимства от него не ждите: это отец Алексей уговорил его остаться. Судя по тому, как все обернулось, думаю, староста не больно-то доволен принятым решением.

— Ваш священник дал здравый совет. Остаться и противостоять врагу — долг любого главы города, установленный Господом нашим Зигмаром.

— Да пошел он, твой Господь Зигмар…

Мила вздрогнула — латная перчатка Гусса метнулась вперед стремительнее атакующей змеи. Сжатый кулак врезался в физиономию стражника, тот пошатнулся и с размаху сел на задницу.

Остальные насторожились, обнажили оружие и полукругом подступили к Гуссу. Священник обвел стражей колючим взглядом, и они замерли. Никто не решался напасть первым.

Мила состроила страдальческую гримасу. Временами несгибаемое благочестие Гусса создавало крайне неловкие ситуации.

— Больше никогда не богохульствуй, — сказал священник все тем же спокойным голосом.

Почти оглушенный бородач ошарашенно уставился на Гусса, по усам струями текла кровь. Он открыл рот, но, видно, не нашел что сказать. Просто таращился помутневшими глазами, словно в ступоре.

Гусс повернулся к Миле, весь воплощенная брезгливость и нетерпимость.

— Идем, — бросил он. — Тут есть чем заняться.

На узких и кривых улочках Эйзенаха валялся мусор и стояли непросыхающие лужи. Сначала жилища вокруг попадались сплошь захудалые, одноэтажные, крытые дранкой. Ближе к центру появились дома побогаче, под крутыми черепичными крышами, с выступающими фронтонами.

Троица ловила на себе настороженные взгляды прохожих. Жители Эйзенаха вид имели пришибленный, одежду убогую, лица худые. Оказываясь на дороге Гусса, встречные шарахались, вжимались в грязные стены и прятали взгляд. Только у нескольких Мила увидела в глазах что-то вроде воодушевления при виде священника, и одна пожилая пара осенила себя знаком кометы, когда он проходил мимо; но большинство людей выражение лиц сохраняли точь-в-точь такое, как у бородатого привратника, — печальное и обиженное, словно их все бросили.

Мила вспомнила, как однажды точно так же смотрел ее племянник на свою мать, ее сестру, когда та лежала тяжелобольная и не могла его обихаживать. Вот и горожане настрой имели как у малых детей — смесь беспомощности с уверенностью, что им все должны.

«Да они как дети, эти люди. О боги, и почему я их боялась?»

Гусс же ни на кого не обращал внимания и топал по загаженным улицам, не заботясь о том, что брызги грязи летят из-под его тяжелых сапог прямо на плащ. Они не так долго шли по городу, но за это время священник заметно впал в гнев и крепко стискивал зубы.

Мила думала: может, его злит их слабость.

Нет, вряд ли. Бывали случаи, когда он относился к слабости с пониманием, — позволил же он Шлехту увязаться за ними. Кто знает, что на этот раз вызвало в нем такое раздражение. Может, малодушие или неискренность.

Как бы там ни было, водить с ним компанию — это сплошное мучение. Любое отклонение от его чистой выстраданной идеи тут же порождает в нем угрюмый и непредсказуемый гнев, и проступки, которые его вызвали, совсем того не стоят.

Мила сердилась. Конечно, Гусс — искусный воин, способный одной левой раскидать жутких нелюдей с той же легкостью, с какой обычный человек отгоняет комаров. Но ведь не все люди скроены по одной мерке. Кто-то боится тьмы, и его можно понять, потому что у него нет оружия для борьбы с ней. Легко проповедовать мужество и нравственность, когда ты закован по самую шею в древние доспехи, а в руках у тебя могучий боевой молот. А вот крестьяне, жители драквальдских окраин, в жизни не могли себе позволить такой роскоши.

Тем временем Гусс не отвлекался на размышления. Он пер, как бык, через рыночную площадь, беспорядочно стиснутую со всех сторон обшарпанными торговыми рядами. Она была неправильной формы и вся усыпана соломой. Стайка детишек возилась в грязи, но тут же в страхе разбежалась, едва завидев незнакомца.

На площади и располагался дом городского старосты, если только привратник не соврал про самое большое здание. Выстроенное из кирпича, оно выглядело почище, чем прочие дома. В некоторых окнах даже имелись стекла, второй этаж выдавался вперед, карнизы подкрепляли деревянные балки с коряво вырезанными фигурами. Покосившуюся трубу над черепичной крышей подпирали бревна. Из трубы валил темный дым.

При приближении Гусса привратник с желтушной рожей поднялся на ноги и потянулся за своей алебардой. Священник посмотрел на него в упор и сказал только:

— Отойди.

Он не повысил голос, но в тоне сквозила столь неподдельная, явственная угроза, что привратник подчинился не раздумывая. Пока страж соображал, что происходит, Гусс уже распахнул пинком дверь и ступил на шаткую лестницу, ведущую на верхний этаж.

Мила проскользнула мимо желтушной рожи, на ходу пожав плечами, словно извиняясь. Шлехт шмыгнул за ней — видно, боялся, как бы его не оставили на улице.

Внутри дом поражал убранством, как настоящий дворец. В каменных очагах пылал огонь. Над каминными полками висели гобелены, кое-где выцветшие от времени. Пол, как и лестницу, сложили из полированного дерева. Мила старалась не отстать от Гусса и на ходу украдкой посматривала по сторонам, чтобы увидеть хоть что-нибудь из этой красоты, и думала, что о таком богатстве даже самому Ранальду не мечталось.

Но священник и не думал останавливаться и любоваться обстановкой. Он решительно направился к двойным дверям на втором этаже. Навстречу ему двинулся некий человек в неопрятном, сплошь в неясных пятнах, монашеском одеянии. Увидев лицо неожиданного гостя, он тут же исчез.

Гусс распахнул двери и ворвался в комнату. Мила и Шлехт ни на шаг не отставали.

Здесь оказалось еще красивее, чем в вестибюле. В огромном камине с колоннами потрескивал огонь. Стены украшали живописные полотна. Мила засмотрелась на них и с усилием оторвала взгляд — лица на портретах выглядели как живые, это ее и восхитило, и напугало. В центре стоял письменный стол, за которым сидел дородный мужчина с пером в руке. Вокруг него возвышались стопки пергаментных листов. Мужчина был седоват, с двойным подбородком, весь в морщинах. Он посмотрел из-под тяжелых век и единственный из всех жителей Эйзенаха не дрогнул, встретив взгляд священника-воина.

— Вообще-то у меня прием по записи, — сухо сообщил он.

Гусс наконец остановился, хотя Мила видела, что гнев в нем еще не улегся.

— Вы глава этого города?

Мужчина поклонился.

— Пока этот город стоит на земле, я его глава, — промолвил он.

— Если дела пойдут так и дальше, то недолго ему стоять.