Герои Империи (сборник), стр. 229
Миле не нравилось смотреть в глаза здешним обитателям. Они сильно напоминали Шлехта в том его виде, когда Мила с Гуссом его только нашли: кожа да кости, впалые щеки, кожа в язвах, лохмотья, тусклые патлы спутаны колтунами. И все смотрят затравленно и враждебно. Отбросы, человеческий мусор, отвергнутый городом, который уже привык всего бояться.
Гусс широко шагал через это прибежище убожества и на ходу взывал:
— За мной, чада мои! Забудьте о боли! Забудьте об отчаянии! С вами теперь новая сила! За мной!
Самое удивительное, что за ним пошли. Поначалу из мрачных лачуг выползло всего несколько человек, да и то осторожно, словно не веря, что явился кто-то, способный разорвать замкнутый круг их убогой жизни.
Как только первый выбрался наружу, за ним последовали другие. Все смотрели на священника не отрываясь, хотя и с большим сомнением. Кто-то едва переставлял ноги, изъеденные язвами, кому-то товарищи подставили плечо, чтоб не упал. Но они пошли.
— Зачем мы это делаем? — тихонько спросила Мила. Ей приходилось бежать за Гуссом бегом, чтоб не отстать. — Эти люди слабы. Они едва на ногах держатся.
Священник улыбнулся.
— Смотри хорошенько, дочь моя. И не суди их строго.
Мила чуть не расхохоталась. С того самого момента, как она увидела Гусса впервые, он только и делал, что судил строго — ее и других. Иногда казалось, что он на свет родился именно для того, чтобы всех вокруг судить, и всю жизнь только этим и занимался.
Но Мила сдержалась. Уже знала, что, когда он в таком настроении, лучше не спорить.
Они выбрались на небольшую площадь. Просто широкое пятно между рядами лачуг, усеянное соломой, заляпанное грязью, замусоренное объедками и загаженное собаками. Священник остановился и развернулся лицом к толпе, следовавшей за ним по пятам. Из-под его ног шарахнулась, недовольно хрюкнув, тощая свинья с торчащими, как решетка, ребрами.
Гусс забрался на кучу отбросов, не обращая внимания на то, что сапоги его глубоко увязают в помоях. Он еще и наклонился, подцепил горсть неаппетитного месива и поднял руку, показывая его собравшимся.
Мила осторожно огляделась. Собралось не меньше сотни беженцев, несчастных, хворых, раздраженных. И людей прямо на глазах прибавлялось — они смогли перебороть уныние и немощь, вылезли из своих логовищ и теперь с интересом ждали, что им скажут.
— Вот что вы такое! — воскликнул Гусс, тыкая в воздух латной перчаткой, полной полусгнивших отбросов. — Вы — дерьмо. Вы — мусор. Вы — слизь и гной, от которых город хочет избавиться. Вы — вместилище грехов человеческих.
Мила замерла. Совсем близко к ней стояли эти беженцы, и она чувствовала, как от них воняет — хуже, чем от Шлехта. Их скопилось много, и похоже, что любая мелочь могла разозлить их.
— Вам что, не стыдно? — взревел Гусс, сжал кулак, и сквозь металлические пальцы потекло раздавленное месиво. — Вы что, никогда не стремились ни к чему иному? Или ваши души и надежды сгнили вслед за вашими телами?
По толпе пополз недовольный гул. Рядом яростно шипел под нос мерзкий пьяный редкозубый тип со шрамом поперек рожи и грязным щетинистым подбородком.
— Вот во что они вас превратили! — продолжал Гусс, нимало не смущаясь. — Вот что вы позволили с собой сделать! Вы дали им загнать вас в вонючую помойку, вы пальцем не шевельнули, чтоб защититься! Вы признали, что именно этого заслуживаете и что ничего лучшего вам не светит!
Это их насторожило. Сзади в толпу вливались новые люди, они проталкивались поближе, глазели и недоумевали — что это за мощный священник-воин в доспехах и откуда он вдруг взялся в этом убогом месте.
Мила нервно сглотнула. Деваться было некуда. Все выходы из поганого места запрудила толпа. Она старательно смотрела прямо и убеждала себя, что Гусс знает, что делает.
— Так вот, вы ошибаетесь, — говорил священник. — Они тоже ошибаются. Вы способны на большее. Вы можете стать ангелами уничтожения. Послужить проводниками священной воли Зигмара. Стать Его лучшими слугами, самыми незапятнанными, самыми смертоносными и самыми грозными!
К этому моменту толпа уже ловила каждое его слово и следила измученными глазами за каждым движением.
— Не верите? — вопросил он, обводя их глазами и вглядываясь в каждого по очереди. — Думаете, я пришел сюда, чтобы солгать вам, как вас уже обманывали сто раз до этого? Думаете, мне нужны ваши жалкие гроши, а взамен я ничего не предложу?
Гусс расхохотался. Мила даже вздрогнула — она еще ни разу не слышала, чтобы он смеялся.
— Мне нужно нечто большее! Мне нужны ваши души. Я прошу вас вверить их мне, чтобы они обрели поддержку и вы позволили мне вылепить их заново. Я прошу вас отдать мне самих себя вместе с теми скудными стремлениями, что в вас еще остались, и направить эти стремления на преодоление неминуемых испытаний!
Он выхватил из-за спины боевой молот и взмахнул нм. Молот взмыл вверх и словно прорубил зловонную атмосферу, впуская мимолетное дуновение свежего ветерка.
«Он светится? Я спятила или от него вправду исходит золотой свет?»
Мила почувствовала душевный подъем, не зависящий от ее воли. Гусс великолепен. Плевать, что он стоял по щиколотку в грязи и нечистотах, — все равно он потрясающий.
— Вы можете подняться с колен! — взревел священник, и его могучий голос эхом отлетел от стен. — Вы можете биться столь же яростно, как и сам Господь наш Зигмар! Вы можете стать избранными, сделаться орудиями Его воли. Это за вас Он проливал кровь и за вас сражался! Это для вас Он сотворил Империю! Вы — наследники славы, которой Он покрыл себя!
Толпа зароптала громче. Они больше не злобствовали. Сказанное явно задело их за живое. Мила увидела, как давешний тип сжимает кулаки и смотрит на Гусса прямо-таки с обожанием.
— Благословение Зигмара с теми, кто сражается! — проорал священник, указывая молотом на всех по очереди. Может, это угасающий солнечный свет играл на навершии его оружия, но впрямь мерещилось, что руны сияют золотом. — Поднимайтесь и забудьте об отчаянии! Поднимайтесь и забудьте о своем несовершенстве! Поднимайтесь и пусть все зависит от вас!
Толпа в волнении подалась вперед.
— Вы пойдете за мной? — спросил оратор, устремив на них грозный взор.
— Да…
Отклики прозвучали в разных концах людского сборища, нестройно и слабо.
— Вы пойдете за мной? — спросил Гусс еще громче.
— Да!
Теперь ему ответили увереннее. Мужчины на глазах становились выше ростом — они выпрямляли согбенные спины и расправляли плечи. На лицах женщин вместо мучительной тревоги заиграли улыбки.
— Вы пойдете за мной⁈ — снова спросил Гусс. Его грозный вопрос пророкотал в пространстве между зданиями, словно эхо пушечного залпа.
— Да!
Толпа устремилась к Гуссу с восторженным ревом, словно мощная приливная волна. Они самозабвенно тянули к нему руки. Священник бросал на них благосклонные взоры, а молот продолжал описывать в воздухе сверкающие дуги.
— Поднимайтесь! Во имя Империи! — ревел Гусс.
— Во имя Империи!
Мила вдруг сообразила, что кричит вместе со всеми, охваченная внезапным безумным воодушевлением.
— Поднимайтесь! Во имя Карла-Франца!
— Во имя Карла-Франца!
Она вопила изо всех сил и подавалась вперед вместе с толпой. Вдруг захотелось идти в бой, геройствовать, стать избранной. Молот снова взмыл к вечернему небу, бросая своим сиянием вызов угасающему солнцу.
— — Поднимайтесь! Во имя Зигмара!
— Во имя Зигмара!
Рев толпы стал оглушительным. Они потрясали кулаками, топали ногами, воодушевленно горланили.
Больше не сборище обездоленных. Они стали воинством.
На глазах Милы навернулись слезы. Она огляделась — мгновенное преображение массы народа по воле Гусса потрясло ее.
Рядом стоял Рикард Шлехт — человек, потерявший все, недавно плакавший на ее груди, как ребенок. Его жизнь и чаяния разрушило в Гёрингене то самое зло, которое шло теперь на Эйзенах.
На глазах Шлехта блестели слезы, и он протягивал руки к Гуссу, словно священник являлся воплощением самого Молотодержца. Рикард храбро и дерзко выпятил тощую грудь — не хуже любого рыцаря императора.