Герои Империи (сборник), стр. 219
Скоро зима. Все предсказания гласили, что она станет непростой, несмотря на то что несколько месяцев назад благополучно прошла коронация молодого императора Карла-Франца.
Тайсс не знал, сколько зим ему осталось. Может, еще целых десять, а может, эта — последняя.
Храм стоял на гребне холма, открытый всем суровым ветрам. Окна оставались темными, хотя сумерки уже сгущались.
«Вот же ленивый сукин сын этот Гирш. Еще час назад стоило зажечь свечи. Так кулаки и чешутся поучить его».
Весь дрожа, Тайсс пробрался по длинной извилистой тропе к обители.
Ее стены, казалось, скоро рухнут от простого ветра. Пристройками уже не пользовались даже послушники, и большая часть их пришла в упадок. Одна остроконечная крыша обвалилась, осколки черепицы валялись в грязи. Даже в стенах центральной часовни, сердца небольшой обители, дыры лишь кое-как заделали крошащимися кирпичами, а сами стены поддерживались деревянными подпорками, потемневшими и покрытыми трещинами.
«О кровь Зигмара, все разваливается, и с каждым днем становится только хуже».
Тайсс добрел до обветшалых дверей и постучал железным молотком. Дверь тут же распахнулась сама. Замок оказался сломан.
«Вот же убожество! Иначе и не скажешь».
Тайсс, покачнувшись, переступил порог и встряхнулся, как старый пес. Он увидел, что в переднем зале никого нет. В центре зиял остывший, подернутый пеплом очаг.
Бормоча проклятия, Тайсс зашагал через зал, миновал дверной проем в противоположной стене и пошел дальше по коридору.
Вот они где — в трапезной. Здесь, в тесном помещении, было тепло и светло от огня. Гирш, а также все прочие полулежали на столах, чему-то смеялись и что-то говорили заплетающимися языками.
Тайсс вошел и хлопнул дверью, и всех словно подбросило. Альдрих чуть не скатился со стола на пол. Кассель громко отрыгнул и спрятал глаза от стыда.
Крысиная мордочка Гирша побледнела от страха.
— Наставник… — начал он и неуклюже попытался спрятать за спину глиняный кувшин, из которого пил.
— Не надо. — Тайсс тяжелым взглядом пригвоздил послушника к месту. Он вымотался от долгой ходьбы, замерз, проголодался, и его бесило их поведение. — Просто не надо.
Наставник тяжело опустился за стол. От жара очага ему стало прямо-таки больно — настолько он закоченел. Тайсс поднял руки к глазам.
«Как птичьи лапы с когтями. О боги, я здесь долго не протяну».
— Пошли вон, — велел он, ни на кого не глядя. Он знал, что с утра станет ужасно зол на них за то, что они его расстроили. Он придет в бешенство от их безрассудного поведения и невежества. Им дают такой шанс, а они отказываются учиться. Какие же они избалованные, глупые дети. Почти все…
Но это завтра. Прямо сейчас ему отчаянно требовалось согреться, разогнать кровь по старым жилам.
Где-то рядом жарили мясо, и оно так пахло, что в животе у Тайсса забурчало.
— Зажгите свечи в часовне, — распорядился он, по-прежнему не удостаивая послушников взглядом. — Разместите святые дары в соответствии с обрядами Эйсаля. Преклоните перед ними колени и оставайтесь так, пока не протрезвеете. А затем молитесь, чтобы я проснулся с утра не такой сердитый, как следовало бы. А еще молитесь, чтобы розги для наказаний сами собой стали мягче.
— Мы не ждали…
— Я сам вижу, Гирш. — Тайсс окатил молодого человека ледяным взглядом. — Я вернулся раньше. Но наказание падет и на тех, кто готов к нему, и на тех, кто не готов.
Гирш опустил взгляд. По крайней мере у него хватило совести показать, что ему стыдно. Они вышли друг за другом из трапезной и направились через двор к часовне. С ними поковылял и Альдрих, поддерживая толстое брюхо. Он выглядел так, словно его сейчас стошнит.
Когда последний послушник скрылся за дверью, Тайсс подобрался к очагу, уселся и вытянул длинные ноги к огню. От промокшей одежды шел пар. Медальон с изображением двухвостой кометы, висящий на его шее, блестел в свете очага.
Тайсс взял его пальцами и какое-то время рассматривал. Металл все еще оставался холодным как лед.
«Как я гордился когда-то, что ношу его. Думал, сердце разорвется от гордости».
Он бросил медальон и в отчаянии оглядел грязную трапезную. Пролитое пиво пропитало деревянные столешницы, их уже не отмыть, и воняет нестерпимо.
«И это — храм. Во имя Зигмара, это — храм!»
Тайсс закрыл глаза. Его измученному телу стало легче от тепла очага, но черная тоска внутри никуда не делась.
«Надо что-то менять».
Наконец разразилась буря. Она пронеслась над черной землей и обрушилась проливным дождем. Гремел гром, горизонт наискосок прочерчивали ослепительно-белые молнии.
Потом зарядил дождь. Даже когда последние раскаты грома отгремели, он продолжал лить. Капли отскакивали от черепичных крыш и каскадом падали на площадь. Дождевая вода пропитывала раскисшую почву, неслась потоками, и все вокруг сделалось отсыревшим и скользким. Мусор, втоптанный в землю, всплыл и кружился в пенистых лужах. Крыша часовни не выдержала и прохудилась, вода струями хлынула внутрь, у алтаря собралась целым озером, а по полу низкого нефа устремились ручейки.
Тайсс гонял послушников как проклятых. С самого рассвета, когда в их головах плыл туман, и почти до конца ненастного дня он не давал им перевести дух. Он орал и приказывал. Они вздрагивали, бросали на него взгляды, полные ненависти, но делали все в точности как он велел. Вычерпали воду из часовни и выплеснули во двор, сами при этом вымокли и замерзли.
И сильнее всех — Гирш. Он с угрюмым лицом хватался то за одну работу, то за другую. Остальные выглядели чуть лучше, но проявляли меньше воодушевления.
Тайсс предыдущей ночью все-таки не выспался и плохо отдохнул, да в придачу чувствовал первые приступы озноба — чего доброго, его схватит лихорадка, если он не побережется. Надо бы сесть к огню, отдохнуть, попросить стряпчих принести ему что-нибудь горячее и наваристое, но ведь дел по горло. Вечно у него дел по горло. Храм рушится прямо на его голову, а у него нет сил это исправить, и помощи ждать неоткуда.
Он бродил по обители и угрюмо наблюдал, как дождь лупит по вершине колоннады. И вдруг понял: в главную дверь кто-то стучит. Наверное, уже давно, только из-за шума дождя и из-за того, что послушники грохотали мебелью в часовне, он не слышал.
Тайсс, прихрамывая и опираясь на посох, прошел через зал.
— Кто хочет войти в храм Зигмара? — громко спросил он, не торопясь открывать. Скорей всего, какой-нибудь дурак торговец, чтоб ему пусто было, заблудился и ищет пристанища — хочет переждать бурю. Тайсс ему, конечно, откроет, но он не обязан выражать бурную радость.
Из-за дверей ничего не ответили, только снова постучали, сильно и настойчиво. Кто бы это ни был, руки у него явно крепкие.
Тайсс раздраженно потряс головой и распахнул дверь.
Перед ним стоял мальчик лет двенадцати, худенький, одетый в одни только бриджи и насквозь мокрую рубашку. Он весь дрожал. Густые волосы словно стекли с головы и облепили щеки. Дождь нещадно поливал его и струился с узких плеч.
— Чего тебе, дитя? — мрачно спросил Тайсс, засомневавшись, пускать ли его — еще украдет что-нибудь. Это сирота, наверняка он прожорливый, а может, и вшивый.
— Я пришел учиться, — сообщил мальчик. Голос его звучал странно низко для ребенка, и слова он выталкивал словно с усилием.
— Что? Ты хочешь учиться здесь? Но у нас нет мест! У меня уже восемь послушников, и мне с трудом удается прокормить их. Иди отсюда. Иди в Кемринген. В семинарию.
— Нет, — ответил мальчик твердо и уверенно.
С него лило, и он трясся так, словно вот-вот отдаст концы от холода, но очевидно, что упрямства ему было не занимать.
Тайсс посмотрел в его глаза — темно-карие, с почти неразличимыми зрачками, грустные, как у зверька.
— Нет, — повторил подросток. — Я стану учиться здесь.
Тайсс на мгновение потерял дар речи. Он хотел рассмеяться, громко и насмешливо фыркнуть, но почему-то этого не сделал.