Герои Империи (сборник), стр. 207
Однако Карл Бохфельс, похоже, не отказался бы немедля отдать все, что у него есть, только бы выбраться из этого кресла. Никто не держал и не привязывал пленника — его приковал к месту страх. Карл судорожно вцепился в подлокотники и вид имел такой, словно его тошнит, хотя Удо и сообщил Эйхманну, что Бохфельс уже изверг все, что мог.
Эйхманн сидел за письменным столом, да не простым, а Гаупф-Кохеля позднего периода, положив руки на дорогущее покрытие тисненой кожи. Он пожевал губами и вперил в испытуемого взгляд.
Бохфельс выглядел странно. Он словно собирался обмараться со страху, да и Удо несколько переусердствовал, готовя его к допросу, и наставил ему хорошо заметных синяков; однако дело заключалось не в этом. Эйхманн не мог понять, в чем именно загвоздка, но что-то с пленником казалось не то.
Охотник на ведьм держал долгую паузу. Позади него мягко тикали часы работы Цеттлера. Лучи полуденного солнца, преломленные оконным стеклом, падали на сотканный, как уверили Эйхманна, в самом Эль-Хайкке ковер с длинным ворсом. В роскошно обставленной комнате больше никого не было. Мужчины располагались лицом к лицу, и, если бы не обстоятельства знакомства, эта мирная картина напоминала бы встречу двух друзей.
Бохфельс сидел там, где посадили, мелко трясся и от ужаса посерел, как дикий голубь.
Наконец Эйхманн откашлялся.
— Известно ли вам, сколько жизней оборвалось по моей воле? — осведомился он.
Бохфельс лихорадочно дернулся, словно подумал, что с ним шутят, и мотнул головой. Эйхманн усмехнулся.
— Что, нет? Признаться, я и сам плохо представляю. Вероятно, не одна сотня. А может, и тысяча, если сосчитать все подписанные мной указы. Это очень много смертей, герр Бохфельс. Редко столько тяготит совесть одного человека.
Казалось, Бохфельс изо всех сил придумывает, что сказать в ответ. Видимо, ему больно разговаривать — опухшее лицо и разбитые в кровь губы свидетельствовали, что Удо прилежно поработал с ним там; внизу, еще ниже подвала, за надежными запорами, откуда ни звука не проникало наверх. Эйхманн покачал головой и сцепил руки на животе.
— Можете себе вообразить, герр Бохфельс? Убить столько народу, что уже никто и сосчитать не может! В иные времена меня назвали бы чудовищем. Однако в Империи Карла-Франца я считаюсь весьма ценным работником. О времена, о нравы!
Бохфельс наконец заперхал в ответ, но ни слова разобрать не получилось. Он попробовал еще раз, страдальчески двигая челюстью.
— Ну-ну, давайте же! — ободряюще сказал Эйхманн.
— Вы… меня… тоже… убьете?
— Да, вероятнее всего. Может, у вас получится что-то предпринять и искупить свою вину, но пока я не берусь представить, что бы вы могли сделать.
Бохфельс тихонько всхлипнул. Его тощая грудь вздымалась от еле сдерживаемых рыданий. На строгом лице Эйхманна промелькнуло раздражение.
— Ну так вот. Вам предоставлена некая привилегия. Мне гораздо легче попросить коллегу, с которым вы уже знакомы, завершить беседу с вами. Вам так больше нравится?
Бохфельс несколько собрался, хотя печать страдания с лица не сошла.
— Н-нет, господин.
— Прекрасно.
Эйхманн развернулся и вытащил откуда-то сзади пергаментный лист с чудовищными каракулями Удо.
— И как же вы поддались влиянию скверны, герр Бохфельс? — задал вопрос Эйхманн, пробегая глазами отчет помощника.
— Я верноподданный императора, — прохрипел пленник. — Я верен императору.
— Вы участвовали в запрещенных обрядах. Кто вовлек вас в них? Не человек ли по фамилии Воркель? Брего Воркель?
Бохфельс принял откровенно озадаченный вид.
— Я верноподданный императора, — повторил он. — С благословения Зигмара.
Эйхманн взъерошил стриженую голову. Прав начальник — спать надо побольше. Может, пусть бы Удо выколотил из этого парня все что нужно.
— Вас уличили во владении некими предметами. Они используются для вызова духов. Вредных духов.
— Зигмар, — упорствовал Бохфельс. Он кивал, словно само это имя свидетельствовало о его невиновности. — Путь к Зигмару.
— Мне кажется, вы издеваетесь, — приподнял бровь Эйхманн. — Придется, видно, звать моего товарища…
— Нет! — возопил Бохфельс, и слова из его разбитых губ посыпались быстрее, подгоняемые всепожирающим страхом. — Правда! Во имя милости Зигмара, это правда! Мы применили чары, чтобы расчистить путь. К Зигмару-из-Леса.
— О чем это вы?
— Зигмар-из-Леса. Господь Под Пологом Леса. Он придет. Надо расчистить ему путь.
— Такого имени нет. То, что вы говорите, — ересь.
Бохфельс упрямо затряс головой.
— Я видел его. Зигмар-из-Леса. Господь Под Пологом Леса. Светлый. Добрый.
— Вас обманули.
— Светлый. Добрый.
Эйхманн не ответил. Тут надо подумать. В записях Удо об этом нет ни слова. Удивляться тут нечему — известно, что жесткие методы допроса позволяют выяснить не все, что бы там ни говорили их сторонники.
— Какие еще имена вы можете назвать?
Глаза Бохфельса засверкали, словно он вдруг твердо уверовал, что теперь его оставят в живых.
— Житель леса. Пастырь. Зигмар-из-Леса. Господь Под Пологом Леса. Мы ему поклоняемся. Мы расчищаем путь для него.
— А слышали вы такое имя — Гилейус?
На лице Бохфельса заиграла вымученная улыбка — словно он вдруг увидел родственника, которого давно считал пропавшим.
— Вы знаете! Вы знаете! Гилейус — тот, кто придет раньше Зигмара! Да! Он — его служитель!
— Нет, не знаю. Расскажите мне про него.
— Первым придет Гилейус. Покажет путь Зигмару. Гилейус — привратник.
Эйхманн положил пергамент на стол и почесал в затылке. Разговоры о привратниках и служителях он слышал не впервые — все еретические культы от Мидденхейма до Мариенбурга говорили на одном языке. Вроде Губительные Силы обладают безграничным коварством и хитростью, а палитра идей у них невелика. Может, потому, что они уверены: смертные все равно попадутся на их удочку, снова и снова.
— И где же этот привратник?
Бохфельс замолчал. Вид у него снова стал испуганный, словно он вдруг вспомнил, причем слишком поздно, что все это — страшная тайна. Его побитое лицо исказилось, на нем отразились противоречивые страхи. Он умоляюще посмотрел на Эйхманна, потом в сторону, потом снова на Эйхманна.
— Я никогда не задаю вопрос дважды, герр Бохфельс. — Эйхманн говорил не повышая голоса, но угроза в его словах звенела наточенным кинжалом. — Можете тянуть время сколько хотите.
Допрашиваемый с несчастным видом судорожно сжимал и разжимал кулаки. Бросил отчаянный взгляд на окно — всего в двух шагах от него. В окне сияло синее-синее небо без единого облачка.
— Если я… скажу… вам, — проблеял Бохфельс, спотыкаясь на каждом слове, — меня… пощадят?
— Отвечайте на вопрос.
Пленник снова принялся лить слезы. Они жемчужинами катились по изукрашенным синяками щекам. Он вжался в кресло. Вцепился одной рукой в подлокотник, царапая обшивку ногтями. Эйхманн встал из-за стола, хрустнул пальцами. Вытащил пистолет из кобуры на поясе и взвел курок.
— Это на юге, — прошептал Бохфельс. — В Драквальде.
— Драквальд большой.
— Точнее не знаю.
Охотник на ведьм нацелил пистолет в правую ногу испытуемого.
— Не знаю! Нам не говорили!
Эйхманн зажмурил глаз и не торопясь навел богато изукрашенный ствол прямо на бедро пленника, прикидывая, не повредит ли он выстрелом старинное кресло.
— Четыре башни! Больше ничего не знаю! Четыре башни, вершина холма… Недалеко от Мидденхейма… К югу! В общем, найдете…
Эйхманн опустил оружие. В полном испуга взгляде Бохфельса читалось: он говорит правду. За долгие годы на этой работе Эйхманн научился определять момент, когда допрашиваемый сказал действительно все, что знал. Он снял пистолет с боевого взвода.
— Не очень-то точно, герр Бохфельс, — сообщил он.
— Я все рассказал! Все, что знаю!
— Да верю, верю.
Эйхманн обошел стол и снова уселся. Справа с потолка свисал длинный бархатный шнур, продетый в латунное кольцо. Он потянул за шнур, послышался гулкий звон. Бохфельс все трясся.