Герои Империи (сборник), стр. 206

— Берем Бохфельса, — распорядился он устало. — А еще образцы вот этого… не пойми чего.

Удо взял в руки птичий череп, покрытый красными пятнами.

— Я уверен, что он с удовольствием нам все расскажет, — сказал помощник, вертя находку в пальцах, одетых в перчатку.

Сзади кто-то прерывисто охнул от боли. Эйхманн и Удо повернулись одновременно. Парень с простреленным коленом все еще пытался ползти: преодолел две ступеньки по лестнице к закрытой двери и карабкался дальше.

Эйхманн посмотрел на него с жалостью.

— Зря стараешься.

Удо изобразил волчью ухмылку.

— А остальные? — спросил он. — Что с ними делать?

Эйхманн убрал пистолет в кобуру. Он чувствовал себя выжатым как лимон. Вонь канализационного стока снова накрыла его. Преданная готовность Удо к мерзкой работе всегда раздражала.

Когда проводишь так много времени с выродком, это не может не сказаться на тебе самом.

— Как обычно, — велел Эйхманн и с плавным свистом потащил из ножен рапиру. — Только, во имя милосердного Зигмара, перестань ухмыляться, как болван, и давай поторопимся.

Мила все кричала — то есть вопило все ее существо, а горло давно пересохло и могло издавать только прерывистые хрипы.

Она оставалась на ногах и продолжала размахивать мечом Питера, не подпуская ходячих мертвецов близко. Ей то и дело удавалось то переломить кому-то кость, то отсечь пальцы, но они лезли и лезли на нее. Она крушила непрочные черепа и вспарывала животы резкими, закрученными взмахами клинка, но твари все равно лезли, бесстрашно, неустанно, и конца им не виделось.

Она добралась до площади посреди деревни, где горел костер, и как раз увидела, как свора нелюдей когтистыми лапами повалила Маргрит на землю. До этого девушка защищалась — вопила и сама бросалась на врагов, даже хорошенько огрела и отбросила прочь нескольких. Как все женщины Хельгага, Маргрит закалил тяжелый труд, крепостью она могла поспорить с дубленой шкурой, так что ее было не очень-то просто убить.

Но над ней в конце концов взяли верх. Как только девушка потеряла равновесие и свалилась, твари тут же добрались до горла. Мила не добежала до Маргрит всего с десяток ярдов, а они уже вгрызлись распахнутыми челюстями в живую плоть.

Ну все, теперь очередь Милы.

Больше никого нет. Прокладывая дорогу сюда, к костру, она поняла, что осталась совсем одна.

И вот она стояла спиной к огню и смотрела, как пространство перед ней заполняют новые нелюди. Глаза у них светятся, и они что-то бормочут.

«Не хочу умирать! Не сейчас, не так!»

Вдруг мертвецы словно оробели и подались назад. Их безжизненное бормотание почти совсем стихло. Мила стояла перед ними, тяжело дыша, и изо всех сил старалась держать меч прямо. Она ждала, кто сунется первым.

— Ну, вот она я, — прорычала она просто для того, чтобы придать себе смелости. — Кто первый?

Они не реагировали. Бормотание стало чуть громче.

— Ну же! — заорала она, размахивая мечом в стороны. — Давай…

Она запнулась. Толпа оживших мертвецов вдруг словно лопнула и завернулась в стороны, словно ее с той стороны атаковала некая мощная сила. Бормотание перешло в яростный визг. В рядах ходячих трупов и скелетов явно приключилось что-то такое, что заставило их позабыть про Милу.

Сначала она ничего не поняла. Костер быстро догорал, угасающее пламя не освещало уже даже ближних домиков. Девушка обмерла и только обалдело оглядывалась, не в силах сообразить, что же делать.

Может, воспользоваться их замешательством и улизнуть? Попытаться выбраться из деревни? Или, наоборот, держаться поближе к пламени костра? Она услышала собственное дыхание, тяжелое и прерывистое, и почувствовала, что ладони вспотели и рукоять меча скользит в руках.

Тогда она наконец увидела его.

Она одна из всех односельчан осталась в живых, разум почти выключился от страха и изнеможения, и появился он!

Через несколько дней, когда догорят все костры и остынет пепел, она вспомнит это мгновение во всех подробностях. Как отсветы пламени отражались от гнутых пластин доспехов, словно перед воином разлетались сверкающие рубины. Как он бился в полном молчании, и от этого становилось даже страшнее, чем от зрелища оживших трупов. Как возникло из темноты скорбное лицо, на котором навеки застыла холодная беспощадность. Как блестели капли пота на непокрытом лбу, перехваченном ремешками, удерживающими некий манускрипт.

Но в тот момент, полумертвая от изнеможения, она заметила только одно.

Ее поразило, как он двигался.

Он орудовал огромным боевым молотом, тяжелым, с золотым шипастым навершием. Им он отмахивал идеальные дуги — крушил грудные клетки, раскраивал черепа, перемалывал десятки дергающихся тощих конечностей. Могучие руки, каждая толщиной с бедро обычного человека, управлялись с оружием со смертоносной грацией. За спиной развевался длинный красный плащ, словно вокруг воина трепетал багряный ореол.

Он двигался сам и приводил в движение все. Он походил на вихрь из стали и золота, закрутившийся в самой гуще серого болота. Какая в этом виделась красота, какая безупречная гармония! Каждый удар бил в точку, от каждого выпада скопища нелюдей с воплями разлетались в стороны, они больше не являлись кошмарной единой массой. Воин описывал молотом дуги вправо и влево, словно буйный хлебороб в разгар жатвы, и жуткие создания расступались перед ним в бессильной ярости.

Мила наблюдала за происходящим, опустив меч и отвесив челюсть, — она и позабыла, что сама все еще в беде.

Вдруг ушло страшное ощущение конца. Появился этот человек с мощным оружием — и стало ясно, что нелюдей можно одолеть. Фигура в броне прокладывала путь сквозь толпу ходячих мертвецов, и каждый из оказавшихся на дороге получал сокрушительный удар молотом.

Лицо воина при этом отражало лишь скорбь. Из оскаленного рта вместо громких боевых кличей вылетало что-то похожее на сдавленные ругательства.

Он на мгновение отвел взгляд от месива полудохлых тварей под ногами, и его темные глаза уставились на Милу. Воин принялся энергичнее продираться к ней сквозь массу чудовищ, расшвыривая их в стороны. Он отмахнулся от упрямых цепких лап, стал с девушкой рядом и развернулся лицом к толпе.

— Дочь моя, ты здесь одна? — промолвил он.

Конечно, в том смысле, в котором он спрашивал, Мила осталась одна-одинешенька: остальные жители Хельгага или погибли, или давно удрали.

И все же ей не хотелось отвечать на вопрос так, как подразумевал здравый смысл. Вот и страх отступил, вместо него в груди заполыхало новое чувство.

Меч сделался легким в ее руках, и она нетерпеливо потрясла им, настроенная биться дальше. Она гордо подняла голову, рот больше не кривился в крике, лицо стало спокойным и целеустремленным.

Вернулась надежда, хотя сейчас она принесла больше вреда, чем пользы.

— Теперь уже не одна, — ответила Мила и приготовилась снова драться.

Глава третья

Личные покои Эйхманн обставил дорого — уж об этом-то он позаботился. Редко где встретишь такого качества мебель, как у него. На обшитых деревом стенах висели благообразные пейзажи и натюрморты кисти Браха и Толленберга. Это вам не пошлые страшноватые фрески на высокопарные сюжеты, которыми сплошь исписаны дворцы графов.

Хотя Мидденхейм — один из самых важных городов Империи, живет в нем большей частью вульгарный сброд. Нет, не таков Лукас Эйхманн, столичная штучка если не по рождению, то по складу ума. Даже спустя много лет после переезда из Альтдорфа на север он придавал значение качеству жизни и гордился этим. Он не сомневался, что таким нельзя пренебрегать.

Вот кресло работы Лоппенштадтлера — ему почти сто лет, еще сам великий мастер приложил руку. Тяжелое темное дерево, украшенное искусной резьбой, смотрится солидно и гармонично. Не самые родовитые дворяне отдали бы палец на отсечение, чтобы получить во владение такое кресло, а богатеи, кто понимает, что к чему, дали бы неплохие деньги просто за право в нем посидеть.