Герои Империи (сборник), стр. 208
— Ч-что теперь, господин? — пролепетал он.
— Все, беседа окончена, — обронил Эйхманн, вытащил чистый лист пергамента и потянулся за новым пером и ножиком, чтобы его заострить. Ужас на лице пленника сменился растерянностью.
— Тогда… тогда я пойду?
— Да.
Бохфельс все еще боялся двинуться с места. Его трясло, челюсть прыгала.
Дверь открылась, и вошел, пригнувшись под притолокой, Удо. При виде него Бохфельс прирос к креслу, словно хотел превратиться в резную деревянную деталь.
— Удо, — распорядился Эйхманн, не отрываясь от писанины, — покажи герру Бохфельсу дорогу к выходу и сопроводи его до дома. Я пришел к выводу, что его ввели в заблуждение и уверили, что его действия связаны с официальным учением Церкви. Ему предписывается совершать покаяние в ближайшем храме в течение двух месяцев. Полагаю, отец Нойманн возьмет на себя труд помочь ему в этом.
Пока Эйхманн это произносил, на лице Бохфельса медленно проступили недоверие и безысходность. Он все еще дрожал, но хотя бы перестал впиваться ногтями в кресло.
Удо коротко кивнул.
— Будет исполнено, начальник, — ответствовал он. — Что- нибудь еще?
Эйхманн как раз закончил писать и протянул испещренный буквами пергамент Удо.
— Вот подтверждающее письмо для отца Нойманна. Обязательно передай ему это.
Удо внимательно прочитал написанное.
— Я непременно передам, начальник.
Эйхманн повернулся к Бохфельсу.
— Ну что ж, вам повезло. Я сегодня в добром расположении духа. У вас есть шанс начать все сначала, герр Бохфельс, не упустите его.
Тот, похоже, все еще не верил своим ушам и не двигался с места. Он никак не мог отпустить подлокотники. Ему явно было страшно смотреть на Удо. Эйхманн вполне его понимал. Подавляющему большинству людей страшно смотреть на Удо.
— Конечно, если вы желаете остаться, то у меня найдутся к вам еще вопросы.
Кажется, эти слова наконец сняли с Бохфельса оторопь. Он с трудом поднялся на полусогнутые ноги, покачиваясь. Распрямиться до конца у него не вышло — видимо, позвоночник все же серьезно поврежден.
— Б-благодарю вас, — промямлил он, кланяясь и заламывая руки в кровоподтеках. — Благополучия вам, господин. Спасибо…
— Церкви не чуждо милосердие.
Бохфельс поковылял к выходу и вздрогнул, поравнявшись с Удо. Помощник последовал за ним, тяжко топая по половицам. Дверь за ними затворилась.
Оставшись один, Эйхманн откинулся в кресле, поставил локти на подлокотники и свел пальцы домиком.
Он надолго застыл в этой позе. Часы тикали с ровным металлическим звуком.
Прошло порядочно времени, прежде чем он снова пошевелился. Да и то двинулись только губы — беззвучно проговорили три слова.
«Что за Гилейус?»
Мила очнулась в пучине удушающей тупой боли. Закоченевшие ноги свело судорогой. Голову словно набили свалявшейся шерстью, губы распухли.
Она чуть-чуть приподняла голову, и боль резанула сильнее. Собравшись с силами, девушка открыла глаза, и окружающий мир резко встал на место.
Мила вспомнила, как сражалась с таким пылом, что невыносимо разболелись руки. Вспомнила про священника и про нескончаемые волны костлявых рук чудовищ. Вспомнила, что он устроил ходячим мертвецам хорошую взбучку, что он оставался безмолвен, как они, и смертоносен, как они, и удары его сокрушали.
Дальше она не помнила ничего. Должно быть, лишилась чувств прежде, чем битва закончилась. Так или иначе — она жива, значит, и священник не погиб.
Девушка лежала на заросшем травой берегу, куда выходил частокол, защищавший Хельгаг. Солнце только-только перевалило зенит, но грело неважно из-за заслонившего его облака.
Она вздрогнула и затянула потуже завязки корсажа. Каждое движение отдавалось в висках приступом боли. Медленно и осторожно девушка перетащила себя в сидячее положение.
Хельгага больше не было. Остатки стен почернели и дымились. Оттуда воняло, словно там, за стенами, не погасили гигантскую сальную свечу и она догорела до основания. Тянулись вверх и крутились спиралями темные полосы дыма, как подвешенные к бледному небу.
Мила видела, что за полуразрушенным частоколом мало что осталось. Там и сям торчали чудом уцелевшие столбы кирпичной кладки. Невысокий шпиль часовни устоял, хотя и почернел, как головешка. Через прорехи в стенах по очертаниям угадывались разбросанные предметы — потерявшие форму неясные силуэты. Многое превратилось в груды выщербленных осколков.
Девушка отвернулась. Во рту все еще чувствовался привкус кислого пива. Мила икнула и почувствовала подступающую тошноту, а голова прямо раскалывалась.
— Вот ты и проснулась, — раздался за спиной звучный голос. Мила оглянулась и прижала руки к корсажу, спохватившись, что из-под него видно слишком много.
Сверху нависал он — тот самый воин-священник. В левой руке он все так же сжимал боевой молот, в правой держал связку сухого хвороста.
Внезапно в памяти ожили события минувшей ночи, и все внутри сжалось от этих воспоминаний.
«Значит, ты мне не привиделся».
При свете дня священник выглядел иначе. Он так и не снял тяжелый доспех. Плащ свисал с широких плеч, и теперь стало видно, что он поношенный и в пятнах. Скрепленная железными заклепками кожаная повязка на его голове по-прежнему прижимала ко лбу плотно сложенный квадратиком обрывок рукописи.
Лицо его обветрилось, перепачкалось и сильно загорело, как у всех людей, много времени проводящих на свежем воздухе. А вот глаза оказались точно такие, какими девушка их запомнила, — пронзительные, темные, глубоко посаженные под низкими бровями. Он смотрел серьезно и печально, как охотничья собака.
— Кто ты? — спросила Мила.
— Тебе надо подкрепиться, — сказал он вместо ответа, бросил хворост на землю и присел рядом с ней на корточки. Вытащил из-за пояса флягу, сделанную из тыквы, откупорил и протянул ей.
Девушка схватила сосуд и стала жадно пить. Вода почему-то имела привкус кожи, но и такая пошла за милую душу. Мила вернула флягу, вытерла рот.
— А поесть ничего нет?
Священник снова закупорил сосуд и поднялся.
— Зигмар даст пропитание, — промолвил он и двинулся в сторону развалин деревни.
— Зигмар даст? — выпалила Мила, вдруг разозлившись. Голова у нее прояснилась, и она окончательно осознала, что произошло вчера. — Что ты городишь?
Священник глядел на нее сверху вниз. Лицо его не дрогнуло. Наверное, это строгое выражение застыло на нем навеки.
— Даже в горе не смей богохульствовать, — предупредил он.
Мила не без труда поднялась. Голова закружилась, в глазах поплыло, но она удержалась на ногах.
— Там все погибли, — зло бросила она. — Все! Они не заслужили, такой смерти. Даже отец Рейлах не заслужил. Появись здесь сейчас Зигмар собственной персоной, со Своим треклятым волшебным молотом и со Своим треклятым святым воинством, уж я бы Ему сказала…
Огромная перчатка хлопнула ее по губам, да так и осталась, больно запечатав рот.
— Берегись, дочь моя, — молвил священник. — Я не терплю ереси. Не произноси слов, которые могут ввергнуть тебя во грех.
Мила застыла от неожиданности, но ошеломление быстро уступило место злости. Она дернула головой, чтобы освободить лицо от железных пальцев, уставилась на священника и залилась гневным румянцем.
— Да как ты… смеешь… Да кто ты такой⁈
Снова лицо священника не дрогнуло. На нем не отразилось ни удивления, ни гнева, ни оживления — только бесстрастное, застывшее выражение недовольства. Словно этому человеку не угодил весь белый свет: он для него недостаточно благочестивый, недостаточно надежный, недостаточно мудрый. Даже сквозь потрясение и негодование Мила вдруг разглядела в нем неисчерпаемую, нечеловеческую силу воли. На этом фоне ее вспышка возмущения тут же показалась бестолковой, как брань вздорной базарной торговки.
— В деревне полно мертвых, которых надо благословить в последний путь, — сообщил священник. — Мне многое нужно сделать, прежде чем я смогу пойти дальше. Если хочешь, помоги мне, но предупреждаю: больше не ругайся.