Герои Империи (сборник), стр. 201
— Костры! — завопил староста Гёрингена и устремился к высоким деревянным воротам. — Поддерживайте огонь!
У стен его ждали мужчины, все с оружием, все на взводе. Вспыхнули яркими язычками закрепленные вдоль стен факелы. На рыночной площади ревело пожирающее старые сухие дрова пламя, трещало и плевалось искрами.
Рикард устроился на стене рядом с воротами и смотрел в темноту. Справа и слева от него сидели два парня, оцепеневшие от ужаса перед неведомой опасностью. Один, кажется, уже обмарался со страху. Другой сквозь икоту и беззвучные всхлипы непрерывно бормотал невнятную молитву какому-то богу.
Внизу, в поселении, плакали дети. Матери не могли их успокоить. Паника, заразительная и жгучая, электризовала зловонный воздух.
Рикард мало что различал сквозь дым, но знал, что они там. Он снова видел козлиную морду главного героя своих снов, зубастого, ухмыляющегося. Этот кошмар никак не выходил из головы.
«Мне никуда от них не деться».
Внизу, в кустарнике возле самой стены, что-то зашевелилось. Темнота словно потекла, как расплавленный металл. Рикард разглядел мелькающие неясные тени, лапы, когти. Послышалось низкое рычание, словно сама земля завибрировала.
А дотом издалека донеслись звуки. Тупой, тяжелый барабанный бой, повторяющийся рваный ритм.
Рикард поморгал, пытаясь прогнать пелену с глаз. Низко в небе висела желтая грузная Моррслиб. Ее мертвенный свет лился на верхушки деревьев вдалеке. Ветви шевелились, словно лапы дерущихся животных.
Это приближались чудовища. Они шли скрытыми тропами, из глубин леса, с запрятанных в чаще полян, где камни светились колдовским светом, где шептались и хихикали неясные тени.
Рикард слишком долго обходился без сна. От усталости ему мерещилось что попало, неясные призраки. Он посмотрел налево, и вдруг показалось, что вместо бормочущего молитвы человека рядом скрючилось козломордое существо из снов. Рикард в ужасе дернулся и чуть не всадил клинок под ребра парня.
«Успокойся! Сосредоточься!»
Он вцепился в свой тупой меч, рукоять скользила в ладони. Сердце колотилось как бешеное. Таращиться в темноту было страшно, но зажмуриться — еще страшнее. Никуда не деться от этого барабанного боя, от зловония, от жужжащих мух, от которых с ума можно сойти.
Чудовища приближались.
Деревья зашуршали сильнее. Вот нечто вырвалось из чащи, плохо различимое, всклокоченное. Другие тени, темнее ночной тьмы, дергаными прыжками устремились к стенам.
Послышались рев, хрипение, скулеж. Как по команде в гуще крон засветилось множество глаз — словно прикрепили на черный атлас пары сверкающих бриллиантов. Сотни их устремились на Гёринген, и все пылали ненавистью.
От ошеломления и усталости Рикард почти обрушился в обморок.
— Зигмар благословенный… — пробормотал он.
Стоило поспать. Если бы все сложилось иначе, если бы он успел отдохнуть… А теперь он не в состоянии биться!
Он крепко зажмурился, прогоняя наваждение. Взял на изготовку клинок и увидел, что тот ходит ходуном.
Пары глаз выскользнули на открытое пространство, показались здоровенные фигуры зверолюдов. Оглушительно грохотали, гремели, бухали барабаны…
Когда в лесу затрубили в рога, Рикард Шлехт вцепился в оружие и возмечтал только не тронуться умом.
В глазах плыло, пустое брюхо урчало. Ему ничего так не хотелось, как свернуться калачиком возле камня, закрыть глаза и вынырнуть из окружающего кошмара.
Он знал, что ничего не получится.
Чудовища пришли, на этот раз по-настоящему, а не во сне.
Он не мог забыть, где он. Он не мог изгнать из памяти случившееся.
Он не мог уснуть
Глава первая
По подбородку струилась кровь и блестела в свете свечи.
Лукас Эйхманн смотрел, как она течет. Радоваться тут было нечему, потому что это означало, что человека больше нет, а нужные сведения получить не удалось.
Он коротко вздохнул и поднялся, согнул и разогнул ушибленные пальцы. Дубинка осталась лежать на столе.
Он устал. Плечи болели.
«Все впустую».
— Мне забрать его отсюда? — спросил Удо. Эйхманн ответил не сразу. Потребовалось несколько мгновений, чтобы собраться с мыслями.
— Нет, — ответил он. — Нет, я сам здесь разберусь. Приведи себя в порядок и жди меня в храме. Горбах потребует отчет еще до темноты.
Удо хмыкнул. Слегка кивнул большой безволосой головой, на лысине блеснул отсвет свечи. Тяжело потопал к узкой двери из подземелья и вверх по каменной лестнице, в погреб. Его камзол весь перепачкался кровавым месивом.
Стало тихо. Покойник скрючился в кресле, недвижимый, с отвисшей челюстью.
Зрелище так себе. Лицо покрыто синяками — багровыми, желтыми, черными, словно грозовые тучи в зимнем небе. На веках запеклась и засохла кровь. На коленях лежали выбитые зубы, словно рассыпалась нитка жемчуга.
Эйхманн не чувствовал ни гордости, ни жестокой радости от устранения очередной угрозы чистоте веры. Перед ним сидело просто тело: куча хрящей и костей, сверху слой жира, а на плечах — голова, еще недавно полная дурацких и наивных идей.
Он даже не винил этого несчастного. Мир — поганое место. Силы скверны древние и коварные, а люди вроде Брего Воркеля, в свою очередь, простоваты и подвержены примитивным порывам.
Эйхманн отвернулся от тела, стал рассеянно оттирать с кожаного пальто подсохшие пятна нечистот. Ноги затекли: пришлось несколько часов стоять над Воркелем, согнувшись и склонив голову, чтобы расслышать среди издаваемого им бульканья сбивчивые и невнятные признания.
Эйхманн сгреб со стола листы пергамента и сложил их кучкой. Скорее всего, никто не станет читать документ, который он составит по этим записям. Он кропотливо занесет туда наиболее членораздельные фразы Воркеля и снабдит их комментариями, чтобы потом составить рекомендации для дальнейшего расследования. Он всегда пишет не торопясь, стараясь четко выражать мысли. Аккуратным почерком, внятным стилем.
Даже сейчас, через двадцать лет после получения медальона охотника на ведьм, Эйхманн писал так же, как во время службы послушником. Сколько с тех пор составлено отчетов, один другого краше! Они потихоньку гниют в архивах храмов по всему Мидденланду.
Сейчас он снова напишет отчет, зная, что смысла в этом нет никакого. Он принесет записи в свою личную комнату и опять станет зря тратить перья, чернила и песок. Сначала сядет и успокоится, помолится, чтобы боги его вразумили и направили, и только потом выведет первые слова на шершавом пергаменте.
Этот ритуал значил очень много. Любой ритуал значит очень много. Если Эйхманн когда-нибудь пренебрежет ритуалом, то наверняка его тут же одолеют воспоминания о том, как это бывает, когда допрос окончен. Он увидит лица тех, кого убил сам, и вдобавок лица тех, кого убили, потому что он их не спас.
Поэтому он напишет все, что надо, старательно и осмотрительно, отлично зная, что никто не прочитает плод его мучительных трудов. Он зафиксирует все, что стоит упомянуть, примет во внимание прошлое покойника и смягчающие обстоятельства, оценит, по заслугам ли Воркель принял такую смерть, а затем вверит его грешную душу милости Зигмара, Морра и прочих богов, которых эта душа может заинтересовать.
Когда он все это сделает, отчитается перед Горбахом и исполнит прочие обязанности, он, наверное, наконец сможет забыть этот долгий, трудный многочасовой допрос. Изгонит из памяти ощущение горячей липкой крови на руках и все еще стоящий в ушах предсмертный стон.
Обычно это удавалось.
Эйхманн углубился в записи в надежде, что найдет там достаточно, чтобы на деле осуществить все эти намерения. Одна свеча потухла, света стало меньше. Он молча читал, шевелил губами.
Собрано довольно много компрометирующих материалов. Там есть имена и явки, предположения относительно пока не раскрытых очагов скверны; это все пригодится.
Эйхманн дочитал до самого последнего слова. Это из-за него возникло столько затруднений и потребовались, в силу тягостной необходимости, неприятные услуги Удо.