Герои Империи (сборник), стр. 162

— Кое в чем я ошибался, — холодно процедил тайный агент. — И за это я готов извиниться. Но это вы с ней жили, Лейтдорф. Если она вас смогла обвести вокруг пальца, вы должны понимать, почему мы приняли такие решения, а не другие.

— Вам следовало меня спросить. Вы развязали совершенно ненужную войну.

— Не обманывайте себя. Не с моей помощью, так как-нибудь иначе она нашла бы способ взять над вами власть.

Лицо Ферштолена, пылающее гневом, приблизилось к лицу курфюрста.

— Вам, конечно, проще свалить на меня вину за произошедшее, но неплохо бы и на себя посмотреть. Если бы вы не позволили Натасье залезть в вашу постель, не было бы корня счастья, и скверна Хаоса не пробралась бы в наш мир. Да, мой господин, мы совершили много ошибок, но именно вы дали всему этому толчок.

Рука Лейтдорфа скользнула к перевязи с мечом.

— Да как вы осмеливаетесь…

— Я не осмеливаюсь, я просто констатирую факты. — Ферштолен раздраженно потряс головой. Как же он от всего этого устал. — Чего вы хотите от меня? Чтобы я почувствовал свою вину? О, я ее чувствую день и ночь. Как и вы. Стоит мне глаза закрыть, как я тут же вижу перед собой лицо Тохфеля. Он пытался предупредить меня. Знаете ли вы, что они с ним сделали? Вырезали сердце из груди и запихнули на его место железное ядро. И это сделала ваша женушка.

Ферштолен отвел взгляд, передернувшись от отвращения при этом воспоминании.

— Так что не старайтесь сделать вид, словно вашей вины здесь нет, — закончил он полушепотом. — Мы все виноваты, и все могли сделать другой выбор.

Лейтдорф убрал руку с перевязи. Ферштолен ждал, что сейчас он разразится ответной яростной тирадой, но Руфус оставался спокоен.

— А меня вы в расчет не принимаете, так ведь? — спросил он.

— Вряд ли это сейчас имеет значение.

— Не соглашусь. — Лейтдорф решительно задрал подбородок. — Готовы вы это проглотить или нет, герр Ферштолен, но курфюрст теперь я. У меня есть армия, во главе которой выступает Курт Хельборг, и Людвиг Шварцхельм встанет с ним плечом к плечу. Скоро я предъявлю свои права, и на этот раз никто не посмеет усомниться в их легитимности. Есть только два исхода: или мы погибнем в битве, или я стану править Аверландом. Который из двух предпочтете вы?

Ферштолен мрачно ухмыльнулся.

— У меня нет никакого желания видеть вашу гибель, Лейтдорф. Кстати, свою собственную — тоже. И хотя вы сильно поумнели за это короткое время, мне также не хочется, чтобы в Аверхейме правил аморальный тип. Я произношу это не с целью сделать вам больно, но ваша репутация оставляет желать лучшего.

Лейтдорф криво улыбнулся в ответ.

— Многие так говорят.

Он оглянулся через плечо. Почти в самом центре лагеря Хельборг вел оживленную беседу с Шварцхельмом и остальными командирами.

— Вижу, симпатии между нами маловато. Если бы вы так разговаривали со мной в Аверхейме, вы бы у меня в два счета вылетели из провинции с позором. Да и сейчас я не зарыдаю, когда увижу, как вы убираетесь вон.

Лейтдорф глубоко вздохнул. Когда он набрал воздух в грудь и выпустил его, Ферштолен заметил, что к его поясу приторочена книга, обернутая материей. Странная экипировка для поля боя.

— Я уже не тот, Ферштолен, — заявил Руфус, — даже если вы остались тем же. Может быть, когда все закончится, вы поймете.

Ферштолен помедлил, прежде чем ответить. Этот парень и вправду изменился. Не то чтобы до неузнаваемости, но достаточно заметно.

— Может быть, — только и ответил Питер. И вернулся к костру.

Глава пятнадцатая

Холимон Эшенбах спускался по спиральной лестнице в центральной шахте башни. Он хромал со ступеньки на ступеньку, и глухой грохот снизу становился все слышнее. Железо вокруг него вибрировало от бухающего звука, который издавали, постоянно вращаясь, машины в подземелье. Чем ниже он забирался, тем жарче становилось. Он лез в самое пекло — во всех смыслах.

Наконец ступеньки кончились, он оказался у основания башни. Перед ним тянулась длинная сумеречная галерея. С обеих сторон открывались многочисленные арки, на верхнем камне над каждой была вырезана своя руна. В дальнем конце галереи находился восьмиугольный зал, где стоял обсидиановый трон. Солдаты-псы не показывались. Слышался только приглушенный рев машин и нескончаемый треск огня, вихрем вырывающегося наружу.

Эшенбах сглотнул — глотать стало больно, шейные мышцы свело судорогой, горлу явно не хватало того жалкого количества слюны, которую получалось выделить. Его трансформация в последние несколько дней набрала обороты. То, что он изначально принял за усовершенствования, обернулось серьезными осложнениями. По какой-то причине Темный Князь, кажется, остался им недоволен. Эшенбах понятия не имел, чем заслужил немилость — ведь он служил курфюрсту верно и преданно с самой коронации, — однако боль не собиралась никуда деваться.

Он знал, что скоро умрет. Прямо чувствовал, как смерть то стоит за спиной, то шныряет в темноте под ногами, как кошка. Остаются мелочи: когда именно он умрет, кто его убьет и насколько больно это будет. Ну, какую-никакую награду он ведь заслужил!

Эшенбах неуклюже потащился вперед, его переделанные кости скрежетали, задевая друг за друга. Помещения по обеим сторонам галереи уже забросили. В самом начале Натасья проводила свои эксперименты здесь, создавала первых рабов Камня. Теперь она получила в полное распоряжение все уровни подземелья под башней для любых хирургических опытов с изувечиванием. Крики несчастных, которых там истязали и перекраивали, отдавались эхом под сводами, как слаженное пение церковного хора. Здесь тысячами создавали солдат-псов, наполняли их естество звериной жестокостью и силой, делали беспрекословно повинующимися и бесстрашными.

А другие чудовища! Он сам видел горящие адским пламенем глаза тройки «служанок», которые передвигались мелкими скачками и напоминали семейку пауков на бронзовых лапах. Попадались там женские тела с пересаженными на них мужскими головами и уроды без глаз и ушей, обреченные слоняться в своем незрячем мире без какой-либо надежды на спасение. На войне такие не нужны, это просто игрушки королевы.

Самые старые комнаты для опытов теперь стояли заброшенные, инструменты валялись там, где она их кинула, столы проржавели от застарелой крови, а стены сделались мертвыми и холодными как лед.

— А, это вы, штатгальтер, — послышался ее голос.

Этот знакомый голос — как кошмарный сон, который снится снова и снова. Дрожь пробрала Эшенбаха до самых костей. Голос звучал из зала в конце галереи.

Выбора нет — придется идти туда. Он заковылял вперед, минуя дверные проемы и стараясь не думать о пережитых здесь страданиях, которые словно оставили осадок на стенах.

Натасья ждала. Она сидела на троне и казалась столь мучительно хороша, столь обжигающе прекрасна, излучала такую сильную и порочную ауру, что он чуть не потерял равновесие прямо перед троном, пытаясь поклониться. Курфюрст Гросслих, конечно, могуч, но Натасья — это нечто невиданное.

— Зачем вы пришли? — спросила она почти без выражения. Голосом не гневным, не злым, разве что чуточку скучающим. Она смотрела на него равнодушно и отстраненно, как смотрят на самого невзрачного червяка.

Эшенбах приложил большое усилие, чтобы не отвести взгляд.

— Меня послал сеньор Гросслих, — просипел он, опасаясь, что сейчас у него от усилия заклинит челюсть.

— С какой целью?

— Он поручил мне проследить, что происходит с Камнем.

— Он волен прийти сюда сам.

— Так и передать ему, моя госпожа?

Натасья качнула головой. Движение было легким, отточенным. Вероятно, королева неспособна на неловкие, плохо продуманные жесты. В ней нет изъяна, она — живое воплощение темной, совершенной гармонии.

— Не стоит. Посмотрите лучше сами.

Она подняла тонкую руку. Позади трона каменные стены разошлись. Две панели, беззвучно скользя по рельсам из полированной бронзы, разъехались в стороны, и за ними открылось бурлящее кроваво-красное пространство. В нем таилось нечто потрясающее — даже своими не слишком тренированными чувствами Эшенбах уловил, какой мощи поток энергии извергается снизу вверх. Он попятился, страшась приблизиться хоть на шаг.