Герои Империи (сборник), стр. 119

Фолькмар Мрачный имел весьма низкое мнение об учении Верены и считал его убогим, но у него было нечто общее с этими полуеретиками. Он тоже ненавидел собор. Ненавидел его золото, блестящие украшения и богомольцев. Ломают из себя дураков — многие, если не все. С боевым молотом обращаться не умеют, и вряд ли кто-то из них хоть сколько-нибудь разбирается в священных текстах или таинствах. В собор они приходят сразу после того, как совершат свои мелкие грешки, и думают, что жертвование нескольких медяков и протирание коленок спасут их души от вечного проклятия.

Фолькмар-то знал правду. Он знал, что за бог Зигмар. Он не оценит оправданий, а тем более подношений. Он хочет, чтобы дух его адептов ковался из раскаленной добела стали, руки могли держать меч на изготовку, а ноги — без устали шагать по холодным северным пустошам, чтобы дать отпор разрушительной вражеской силе.

Знал Фолькмар и о проклятии. Ему довелось посмотреть в его лицо, увидеть, какая судьба ожидает человечество, если оно дрогнет. Посреди суровых равнин крайнего севера его поверг Всеизбранный Хаоса, Архаон Могущественный. Он ощутил, как жизнь уходит из него, и страшно закричал, когда его душу вырвали из бренной оболочки. Это Хаос вернул его к жизни, вверг его дух обратно в опустошенное тело и принудил идти впереди безумной армии разрушения. Ряды предавшихся скверне Хаоса простирались от одного края горизонта до другого и захлестывали северные земли кипящей волной ненависти.

Фолькмар Мрачный единственный из всех смертных знал, каково это — умереть и насильственно возродиться заново. Только он один ведал невыносимый ужас существования в пучине безумия, и только он один видел, хоть и недолго, мир глазами демона.

Большинство людей на его месте повредились бы в рассудке. Иногда он задавался вопросом: как он не сошел с ума? Несомненно, у него имелась причина держаться. За этим стоял план, некий высший умысел. Он пока не знал, какой именно. В любом случае возобновление войны со вместилищем скверны, которое причинило ему столько боли, — это подходящий способ рассчитаться с долгами. Говорят, чем ближе с чем-нибудь знаком, тем больше это презираешь. Фолькмара, единственного среди его современников, угораздило познакомиться с великим врагом, и он единственный среди своих современников питал к нему абсолютное презрение, которое испепеляло, жгло его изнутри.

Поэтому он этот собор ни во что не ставил. Ведь это просто зрелище, фасад для пустопорожнего соперничества между культом Зигмара и чиновниками имперского дворца. То ли дело Часовня Павших, или собор Зигмара Мстителя в Талабхейме, или аббатство Зигмара Сокрушителя Чудовищ в Мидденхейме — твердыня под сенью горделивого храма Ульрика, вырубленная прямо в твердой гранитной скале.

Он зашагал вдоль протяженного южного нефа, сердито огрызаясь в ответ на пустые славословия в свой адрес. То и дело попадались священники, которые при виде его искали, куда бы спрятаться. Не находя, они низко сгибались в поклоне, страшась, как бы их не настиг гнев теогониста. Даже тупое быдло, столь же невежественное, сколь и неопрятное, прекрасно понимало, что надо убраться с его дороги. С человеком-горой ростом в шесть футов, неповоротливым в меховой одежде и несущим древний Посох Командования, разойтись казалось непросто.

Наконец Фолькмар достиг цели — маленькой дверцы в противоположной стене нефа, едва заметной и замаскированной безвкусным фризом с изображениями Магнуса Праведного, поражающего неведомых чудовищных червей. В последний раз рыкнув на обступившую его толпу, Фолькмар толкнул дверь и, пригнувшись под притолокой, прошел внутрь. За дверью оказалась маленькая пустая комната. Много веков назад здесь был склеп. Теперь Фолькмар приспособил ее для приватных встреч. Стены из сплошного камня не имели окон. Хотя комната находилась в самом сердце Альтдорфа, ничто из охваченного моровым поветрием, пронизанного слухами города сюда не проникало.

Его уже ждали. Несколько мужчин собрались вокруг древнего саркофага в центре комнаты. На всех стенах горели факелы, отчего под сводчатым потолком клубились дым и копоть. Темно, холодно и ничего лишнего. Вот какой должна быть часовня, посвященная Зигмару.

— Приветствую тебя, теогонист, — сказал один из мужчин.

Фолькмар хмыкнул, захлопнул за собой дверь и задвинул засов. Затем выпрямился и осмотрелся.

Его ждали трое. Все в доспехах с зазубринами и царапинами — следами недавних сражений. Все они имели примерно такое же внушительное телосложение, как сам Фолькмар; смотрели они твердо, Как люди, видевшие в бою и смерть, и что похуже. Двоих теогонист знал почти так же хорошо, как самого себя. Третьего видел впервые.

Тот, что слева, — его духовник, Эфраим Ролл. Выглядит таким же старым, как надгробье, возле которого стоит. Борода длинная и всклокоченная, лицо покрылось сеткой морщин. Лысую голую макушку украшали старые шрамы. Темные брови воинственно торчали, подбородок выдавался вперед; он держался так, словно непрерывно боролся с приступами ярости. Доспехи на нем красовались древние, как любая броня в Империи, оставшаяся со времен, когда гномы изладили их для первого тайного собрания личного священства Зигмара. Их выковали из чистейшего громрила и украсили рунами разрушения и проклятия. Такой доспех идеально подходил Роллу, духовнику Фолькмара и единственному человеку в Империи, который мог ему приказывать, — кроме Карла-Франца. Мерцающий свет факелов делал его лицо, и так вечно свирепое, еще неистовее.

Справа располагался совсем другой персонаж. Одаин Майдир, огромный человек-медведь, краснощекий, со светлой бородой, рассыпавшейся по обширному нагруднику. Длинные волосы, заплетенные в несколько замысловатых кос, свисали на шипованные наплечники. Кожа, опаленная ледяным сиянием далекого севера, смахивала на старую жесткую конскую шкуру. Когда-то этот человек служил Ульрику и прославился, беспощадно разя норсов во время их бесконечных набегов на противоположные берега моря Когтей. Говорят, что однажды он в одиночку удерживал целую их банду на ступенях языческого храма, пока к нему на подмогу не подошло подразделение кавалерии. Вскоре после этого случая что-то произошло. Он никогда не рассказывал, что именно, но в результате ему пришлось отправиться на юг. Для Фолькмара история началась, когда этот здоровяк явился к его дверям и принялся лупить в них обоими кулаками, восклицая на рейкшпиле с жутким акцентом, что он пришел познать путь Зигмара. С тех пор он приобщился к тайнам культа и получил во владение боевой молот по имени Кроведаватель. Если он и тосковал по унылому учению Ульрика, то ничем этого не выдал. Он стал таким же преданным адептом Зигмара, как и сам Фолькмар, а это в Империи редкость — сплошные сомневающиеся, еретики и глупцы.

Последний персонаж стоял особняком. Очевидно, что в бою он ничуть не менее опасен, чем первые двое, хотя явно не имел отношения к Храму Зигмара. Волосы он имел длинные и темные, лицо худощавое. Как и у других, его доспех был древнего происхождения, но со свежими вмятинами от меча. Незнакомец производил впечатление надменного и величавого человека, казалось, он настолько в себе уверен, что не знает сострадания. Закаленный в самом пекле сражений, однажды он уже выступил против непримиримых врагов рода людского и хранил в душе достаточно твердости, чтобы сделать это снова. На поясе его висел длинный меч в ножнах с отметками о походах в Аравию и Тилию. Он находился в Альтдорфе первый день — с момента, как получил приказ отправляться бить врага в продуваемые всеми ветрами северные пустоши. Эти сражения оставили шрамы на его суровом лице. Никто из людей еще не сумел сразиться с легионами Темных Богов и не получить отметин.

В остальном он оставался тем же, кем был, когда стоял плечом к плечу с Шварцхельмом в битве у Тургицкого Котла. Леонидаса Группена, комтура рыцарей Пантеры, срочно вызвали домой, и тогда он понятия не имел зачем.

— И я вас всех приветствую, — буркнул Фолькмар. — А теперь к делу.