Герои Империи (сборник), стр. 118

— Мой господин?

Ферштолен вынырнул из мыслей в реальность. Что-то его занесло. Задумчивость сменилась раздражением.

— Что такое? — спросил он, вскинувшись.

Вошел чиновник в мантии Хранителя мудрости. Его лицо казалось на удивление белым и гладким, прямо как у женщины. Он взирал на Ферштолена с видом легкого самодовольства, словно радовался, что застал знаменитого тайного агента врасплох.

— Должен с сожалением информировать вас, что его превосходительство не сможет нынче дать вам аудиенцию. Мне чрезвычайно жаль, что вам пришлось понапрасну так долго ждать.

— Его превосходительство? Во имя Зигмара, что это значит? А вы кто такой?

— Я Холимон Эшенбах, — отвечал чиновник, спокойный и невозмутимый, как удав. — Я новый заместитель штатгальтера. Его превосходительство издал манифест о титулах и рангах, обязательный к соблюдению в новых исторических условиях. Вам стоило бы обратить на него внимание, советник.

Ферштолен почувствовал, как накатывает негодование. Его унижают, причем грубо. Или здесь другой смысл? Он плавно поднялся, запахивая кожаный плащ.

— Ну что ж, заместитель штатгальтера, — молвил он, позволяя себе с ноткой презрения произнести название должности. — Полагаю, мне здесь больше нечего делать. Надеюсь, вы передадите его превосходительству, что я очень хотел бы его увидеть, как только он сочтет возможным принять меня.

Эшенбах отвесил поклон.

— Так я и сделаю.

Ферштолен собирался проскользнуть мимо него, когда вдруг уловил слабый, знакомый запах. Агент замер на месте.

— Я правильно понял, что вы служите у Дагоберта Тохфеля? — поинтересовался он. Толстые губы Эшенбаха шевельнулись в едва различимой усмешке.

— Разумеется.

В единственном коротком слове содержалась уйма информации. Ферштолен прекрасно уловил смысл. Значит, Эшенбах присматривался к посту штатгальтера. Тохфелю стоило бы поостеречься.

Аромат едва чувствовался, но Питер достаточно долго охотился за тем, что его издает, чтобы безошибочно распознать его. Корень счастья. Этот человек либо употреблял его, либо продавал. Это не могло пройти мимо внимания Гросслиха. Вот цена его обещаниям.

— Что с вами, мой господин? — спросил Эшенбах нарочито безразличным тоном.

— Ничего, все в порядке, — ответил Ферштолен.

Голова быстро заработала, перебирая возможные варианты. Тохфель оказался прав. Этот Эшенбах явно не самая крупная фигура, но он оказался здесь не случайно. Возможно, выдавший его запах — результат оплошности. Или это предупреждение для Ферштолена, некое воздаяние за все, что он сделал, чтобы изгнать Лейтдорфа и передать трон Гросслиху. У Питера потемнело в глазах. Это значит, что он больше кого бы то ни было, больше Шварцхельма сделал для того, чтобы зло вернулось. Он — человек, ненавидящий Хаос с жаром, какой и не снился ни одному охотнику на ведьм. Какая убийственная ирония судьбы!

— Из нашего разговора я многое понял, — сказал Питер и толкнул дверь.

За дверью стражники вытянулись по стойке смирно. Лица испуганные. Как можно было быть таким слепцом? Страх никуда не делся, просто его какое-то время скрывали. Этого времени хватило, чтобы пришла беда.

Ферштолен устремился по коридору, желая скорее выбраться на свежий воздух. Запах корня счастья словно гнался за ним. В голове роилось множество мыслей сразу. Надо найти Тохфеля. Надо найти Шварцхельма. Нужна помощь.

Тут он вспомнил Натасью, маски на стенах, наваждение…

Он почувствовал укол страха и вдруг понял, что нужно делать в первую очередь. Они не посмеют убить его в Авербурге, пока его имя всем известно и пока хоть на каких-то должностях остались честные люди. Они придут за ним ночью, когда он останется один, когда расправятся со всеми его друзьями. Теперь нигде не безопасно, наверное, даже в кузнице у гнома. Он шел по извилистым переходам старинной цитадели, и до него мучительно доходил смысл того, что ему пытался втолковать Тохфель. Проклятую скверну вовсе не одолели, не изгнали, не подавили.

Она так и осталась здесь, и вот теперь она доберется до него.

Глава пятая

Дождь наконец перестал поливать Альтдорф как из ведра. В сером небе по-прежнему висели мокрые облака, но отупляющая дробь дождевых капель по мостовым и черепичным крышам на время прекратилась. Однако зловоние, нависшее над старым городом, никуда не делось. Значительная часть воды ушла в разветвленную сеть подземных ходов и сточных колодцев под фундаментами тесно стоящих домов; но довольно много жижи, насыщенной грязью и навозом, туда не поместилось и разлилось прямо по улице, так что на всех городских магистралях стояли и распространяли дурные запахи обширные лужи. Людям приходилось пробираться по городу по колено в грязи, и все делали охранительный знак кометы, чтоб отогнать флюиды оспы и чумы. Это не очень-то помогало. В результате затопления пришли привычные дизентерия и холера и, как это всегда бывает, быстро распространились. Вскоре жители тесно примыкающих друг к другу террасами мазаных домиков начали наперебой захлебываться рвотой, надсадно откашливаться и отплевываться. Эпидемия оказалась на руку только гробовщикам и служителям Морра, которые, как обычно, богатели на людской беде.

На некотором расстоянии от просторного и великолепного имперского дворца, который, впрочем, дождь мочил так же, как все прочие строения, располагался собор Зигмара Воскресшего и Преображенного. Его намеренно построили в отдалении от имперской часовни, чьи священники составляли часть свиты императора и, следовательно, являлись преданными сторонниками коронованного правителя. Верховные теогонисты всю жизнь считались себе на уме и всегда видели опасность в том, чтобы императорские любимчики в Альтдорфе забрали на откуп служение богу-воину; поэтому отдельные средства шли на поддержание в городе святилища в противовес официальному культу. Краеугольный камень его заложили еще в 580 году — задолго до того, как Альтдорф признали поселением номер один в Империи. Сменявшие друг друга поколения блюстителей культа Зигмара надстраивали, изменяли, расширяли, разрушали и вновь восстанавливали сооружение, пока оно не поглотило почти половину квадратной мили самой дорогой земли Альтдорфа.

В огромный город понапихали множество внушительных и безвкусных нагромождений камней, и собор Зигмара Воскресшего и Преображенного мог всерьез претендовать на звание самого внушительного и безвкусного из них. Церковь в средствах стеснения не испытывала, поэтому на украшениях не экономили. Заказали огромные фрески, некоторые — самому де Буэносере, и оштукатуренные потолки разрисовали вплоть до последнего дюйма. Большая часть сцен изображала Зигмара, поражающего то или иное чудовище, хотя известный греховодник Микеланджелико ухитрился вписать между ними полупристойные зарисовки, на которых фантастически сложенные норсканские варвары похищают пышнотелых рейкландских дев в различных стадиях обнаженности, чтобы подвергнуть их участи куда худшей, чем смерть.

Каждую колонну инкрустировали золотыми лентами, усыпали самоцветами и окольцовали поверху серебряными пластинами. Пол выложили сногсшибательным количеством мраморных плит, все разных цветов, на некоторых виднелись выгравированные торговые знаки, указывающие, что камень прибыл из самого Катая. Витражи поражали буйством красок; большинство стеклянных картин иллюстрировали поучительные сказания о поединках с драконами, охоте на мутантов и сожжении ведьм. В самом центре колоссального здания, где четыре сводчатых нефа сходились под куполом высотой почти двести футов, возвышался великолепный алтарь Вознесенного Воина, а на нем — тридцатифутовая статуя Зигмара, вступающего в схватку с драконом Готмиром; ее отлили из бронзы, отполировали до блеска и окружили сорока двумя кадильницами с изысканными благовониями из Инда и Аравии.

Ежедневно, даже если дождь шел стеной или разгоралась эпидемия оспы, к священному месту сходились тысячи богомольцев. Некоторые успевали пасть ниц перед величавой святыней и пробубнить молитвы Зигмару, прежде чем маленький сердитый отряд священников прогонял их взашей. Другие застывали в немом изумлении, поражаясь, сколько же труда потребовалось, чтобы создать этакий ошеломляющий монумент человеческому духу. Третьи — снобы, развращенные учением Верены, или просто слишком умные — находили, что зрелище несколько одиозно, а трех шиллингов входной платы, отданных у северных ворот вооруженным до зубов поборникам культа, очень жалко.