Рождение Колосса (СИ), стр. 41

Никитский перевел тяжелый взгляд на бруствер, где всё ещё бесновался Гаврилов. Да, именно за этого сержанта он совсем недавно просил перед начальством. В этом простом мужике поручик видел редкое сочетание: тягу к наукам, живой народный ум, холодную рассудительность и отчаянную смелость.

Все эти качества действительно были присущи Гаврилову. Но то, что происходило сейчас… Сержант, забыв об укрытии, дико прыгал под вражеским огнем и исступленно махал руками. На него с нескрываемым недоумением и тревогой смотрели собственные подчиненные — та жалкая горстка измазанных в копоти солдат, примерно половина взвода, которая еще оставалась на ногах и могла держать строй против турок. Это нездоровое безумие разительно противоречило всему, что Никитский знал о своем унтере.

— Я впервые вижу его таким, господин подполковник! — несколько опешив, но даже не подумав ругать Гаврилова перед старшим офицером, прокричал в ответ Никитский.

— Во многом вы мне поэтому и нравитесь, Афанасий Петрович! Я и впредь буду двигать вас по службе, насколько это будет в моих силах, ибо сам пока не в таких уж больших чинах. Вы не лебезите перед начальством и не пытаетесь прикрыться солдатом. При этом вы наверняка понимаете, что мне крайне не нравится подобное поведение вашего подчиненного! Открестились бы от него… но вы не такой, — успел скороговоркой бросить Лесли.

Он еще хотел поумничать, но договорить подполковнику не дали. В этот момент полковые сигнальщики — а такие по новому штату теперь полагались в каждом полку — начали передавать новые вводные. Замелькали цветные флажки семафора, над траншеями взмыла тревожная мелодия медной трубы, тут же подхваченная сухой, ритмичной дробью барабанов. Поступили новые разведданные и приказ из ставки: пора было готовиться к следующему этапу сражения.

— Действуйте, господин поручик! Разрешаю вам снять с фланга еще одну роту. А эту горстку израненных людей, что осталась от вашей бывшей роты, можете на передовой больше не держать — отводите. С Гавриловым… И встаньте так, чтобы стоять насмерть или до победы! И совершенно неважно, сколько там на нас прет врага! — жестко отчеканил полковник.

— Гаврилову и так скоро в увольнение, коли не поступит в офицерскую школу. Пусть послужит, — принял решение поручик.

В любом другом случае — когда противник накатывает густыми пехотными линиями в три-четыре ряда, да еще и численностью более десяти тысяч штыков — оставлять отражение такого штурма на откуп всего двум потрепанным егерским полкам казалось бы чистым самоубийством. Впору было заподозрить, что в квартирмейстерской части, которая нынче на новый манер стала именоваться штабом, кто-то продался врагу.

Но сейчас реальность диктовала свои условия. Выдвинутые для удара порядки османов представляли собой не грозный монолитный строй, а неровную, изорванную русской артиллерией зигзагообразную полосу. Задние ряды отчаянно напирали. Турецкие командиры безжалостными ударами тяжелых палок гнали свою пехоту прямо под огонь.

Впрочем, нельзя сказать, что османы шли на смерть только лишь из страха перед палочной дисциплиной. Полковые муллы перед боем так накачали аскеров религиозным экстазом, что многие шли вперед с совершенно туманными, фанатичными взорами, порой даже забывая о зажатом в руках оружии. Их единственной целью было дойти до русских укреплений, чтобы уже там с облегчающим любые страхи боевым кличем рвануть на штурм.

Но когда передовые цепи подошли на дистанцию в сто пятьдесят шагов к траншеям, земля вдруг стала уходить у них из-под ног.

Одурманенные штурмовики с жуткими воплями начали десятками проваливаться в искусно замаскированные «волчьи ямы». Все подходы к позициям были щедро засеяны железным «чесноком». Изначально этот кованый четырехконечный шип предназначался против лошадиных копыт, но если в густой траве на него всем своим весом наступал бегущий человек — мало точно не казалось. Ступня распарывалась глубоко до кости, и ранение получалось настолько скверным, что идти дальше становилось физически невозможно. Турецкое наступление начало захлебываться в крови и агонии первых рядов.

Но русские полевые инженеры, обустраивая позиции, намеренно оставили для вражеских штурмовиков гибельную ловушку — относительно чистый проход шириной едва ли в сотню шагов. И теперь турецкие солдаты, выученные по французским лекалам наступать ровными линиями, окончательно ломая свой пехотный строй, инстинктивно стекались в это узкое дефиле, пытаясь обойти страшные «волчьи ямы».

— Бах! Бах! Бах! — пуще прежнего, сливаясь в единый оглушительный гул, русские тяжелые мортиры и гаубицы начали с остервенением посылать в воздух шрапнельные снаряды.

Сверху на вражеское скопление пролился свинцовый дождь. Турецкие бойцы в этом искусственном коридоре уже терлись плечами друг о друга, сдавленные сзади и спереди обезумевшей от плотного огня толпой. Против такой скученной массы этот новейший вид разрывных воздушных бомб работал просто катастрофически. Шрапнель выкашивала турецкую пехоту целыми рядами, перемалывая кости и мясо с такой ужасающей скоростью, словно это было некое дьявольское оружие массового поражения. Да оно, по сути, таковым для этой эпохи и являлось.

— В штыки!! — надрывая связки, прокричал поручик Никитский.

Он резким, заученным движением извлек из ножен тяжелую офицерскую шпагу и неспешно, но уверенно зашагал вперед, на бруствер. По этой команде в траншеях начали подниматься даже те, кто уже был легко ранен осколками и кому успели наскоро оказать первую помощь. Спасением жизней здесь занимались не случайные люди: в каждом взводе егерей по новому уставу состояло не менее трех бойцов, прошедших пусть примитивную, но все-таки строгую медицинскую подготовку. Они умели наложить жгут, остановить кровь, сделать тугую перевязку прямо в полевых условиях, отвоевывая у смерти тот самый «золотой час», благодаря которому теперь удавалось спасать до двух третей всех раненых.

Русские ударники, ощетинившись сталью, взошли на ретраншементы и в гробовом молчании стали поджидать врага. Несмотря на чудовищные потери, упрямо переступая через окровавленные трупы своих собратьев, турки неумолимо лезли вперед. До русских позиций оставалось уже сто шагов… Пятьдесят… Меньше.

В этот момент один из специализированных взводов Первого егерского Царскосельского полка — мортирщики — уперли приклады своих тяжелых ручных мортирок в землю. По отмашке офицера, молодого подпоручика, они единым залпом выпустили прямо в лицо набегающей толпе град небольших, но смертоносных чугунных гранат.

— Бах-бах-бах-бах! — без остановки продолжали работать меткие стрелки с флангов. Они хладнокровно выбивали передовые ряды османов, которые, словно в мясорубку, всё плотнее втискивались в узкое, оставленное специально для них дефиле.

Турки почти остановились. Наступление захлебывалось. И не от страха, а потому, что для продвижения дальше им приходилось буквально растаскивать горы тел своих убитых и бьющихся в агонии раненых. А сзади слепо напирали всё новые и новые турецкие отряды, которых командиры гнали в это проклятое ущелье смерти.

Другие османские отряды, поняв, что в центре не пройти, в отчаянии пытались закидывать ров фашинами из прутьев, которые изначально несли для преодоления основных русских укреплений. Ими же пытались гатить «волчьи ямы». Под шквальным ружейным огнем происходило некое подобие самоубийственного разминирования: турки, падая замертво один за другим, рыскали по полю боя на карачках, голыми руками собирая острый железный «чеснок», рвущий плоть.

— И почему же они всё еще прут вперед, на верную смерть? — тихо, спрашивая скорее в никуда, чем у своего штаба, произнес фельдмаршал Михаил Матюшкин, хладнокровно наблюдая в подзорную трубу за тем, как развивается турецкая атака.

Для полководца уже было очевидно, что она захлебнется. Что крови у врага прольется столько, что в долину обязательно придут страшные болезни и смрад, если эти тысячи изувеченных тел вовремя не предать огню. Он уже понимал, что его Донской армии придется крайне сложно, если вдруг поступит приказ перейти в контрнаступление — просто потому, что невозможно выстроить правильную линию атаки там, где целыми горами, в человеческий рост, возвышаются мертвецы.