Рождение Колосса (СИ), стр. 42
Но вот сквозь пороховой дым Матюшкин заметил, как самым отчаянным туркам — не более чем нескольким десяткам, прорвавшимся сквозь ад, — всё же удалось добежать до бруствера. И там их молча, без выстрелов, на одни только штыки начали принимать ударные роты егерских полков.
В этой сшибке один русский солдат стоил двоих, а то и троих османов. Обучению штыковому бою в полках новой формации в последнее время уделяли столько внимания, что не проходило ни дня без изнурительных тренировок на чучелах. За долгие месяцы муштры движения были отточены до пугающего автоматизма.
В гуще схватки солдат уже не думал, как именно парировать или колоть — за него работали натренированные мышцы, рефлексы и инстинкты. А в голове пульсировала лишь одна, выжженная каленым железом мысль: идти только вперед. Не сдаться. Не отступить.
И вот уже один, самый проворный турок с диким воплем забрался на земляной гребень вала. Но тут же был безжалостно сброшен вниз на штыках бойцами Гаврилова — того самого сержанта, чью не совсем адекватную реакцию на обстрел не так давно наблюдал в подзорную трубу фельдмаршал Матюшкин. Следом на вал вскочил еще один осман, за ним еще…
Сейчас этот странный сержант бился как разъяренный лев. На гребне ретраншемента его взяли в клещи сразу четверо турецких аскеров. Они грамотно теснили его, отрезая от своих и не давая другим русским егерям подойти на выручку командиру. Судя по тому, что они кололи штыками с оглядкой, Гаврилова явно желали взять в плен живым.
Матюшкин, наблюдавший за этой схваткой со своего наблюдательного пункта, поначалу даже дернулся, инстинктивно повернувшись к адъютанту, чтобы отдать какой-то приказ… Но тут же осекся. Чем он, главнокомандующий армией, мог сейчас помочь одному-единственному сержанту в этой мясорубке? Ничем.
Так что фельдмаршалу оставалось лишь стиснуть зубы и наблюдать. И, к его удивлению, развязка наступила мгновенно. В какой-то момент, когда кольцо врагов сжалось до предела, Гаврилов неуловимым движением выхватил из-за спины заряженный пистолет и в упор разрядил его в грудь ближайшему турку. Тут же откинув дымящийся ствол, сержант выхватил второй и снова выстрелил, пробив голову второму нападавшему. Матюшкин даже крякнул от одобрения: это ж какую железную выдержку и хладнокровие нужно было иметь унтеру, чтобы не поддаться панике, не разрядить пистолеты раньше времени, а сберечь их на самый критичный, смертельный момент!
Расчистив пространство, Гаврилов рванул чуть в сторону, навстречу третьему осману, который уже заходил ему почти за спину. Сержант сделал короткий ложный выпад. Турок купился и жестко подставил блок, скрестив свою фузею со штыком русского, но Гаврилов гибко извернулся и с невероятной силой, снизу-вверх, впечатал окованный железом приклад прямо в челюсть врага. Раздался тошнотворный хруст. Удар был такой страшной силы, что казалось, голова турка прямо сейчас оторвется от туловища и полетит в ров. Осман рухнул как подкошенный, закончив свой жизненный путь.
Воспользовавшись замешательством последнего выжившего врага, сержант разорвал дистанцию, отскочив метров на двадцать по траншее, и тут к нему на помощь наконец-то подоспели свои. С фланга по прорвавшимся на гребень туркам тут же ударил дружный залп метких стрелков, который мгновенно проредил ряды наиболее сильных и удачливых штурмовиков, сумевших дожить до этого момента.
— Трубите первое отступление! — резко опустив подзорную трубу, бросил Матюшкин.
Он буквально спиной почувствовал, как напряглись штабные. Он прекрасно видел эти немые, недоуменные взгляды других офицеров свиты. Они явно считали, что своим приказом главнокомандующий прямо сейчас обесценивает кровь и героизм русских солдат, продолжавших отчаянно рубиться на гребне вала.
И это было странно. Ведь все эти тактические маневры с заманиванием противника подробно обсуждались на военных советах накануне! Более того, Матюшкин понимал, что даже в какой-то степени повременил с этим приказом. Начинать отход нужно было именно сейчас, иначе станет слишком поздно. Главный страх фельдмаршала заключался в том, что обезумевшие от крови турки на плечах отступающих русских егерей могут на рывке ворваться во вторую, основную линию обороны.
Сквозь грохот боя Гаврилов услышал пронзительный сигнал рожка.
— Всем уходить за вторую линию!! — срывая голос, прокричал сержант, дублируя приказ.
Егеря начали организованно откатываться назад, по ходам сообщения. Но сам Гаврилов остался на месте, лицом к наступающему врагу. С ним же, не сговариваясь, остался и его плутонг — те десять обстрелянных, верных товарищей, которые за месяцы боев спаялись в единый, нерушимый боевой организм.
Они собирались стать арьергардом. Их задачей было любой ценой хоть ненадолго задержать турок здесь, на первой линии, чтобы османы не смогли разогнаться и ворваться на спинах отступающих егерей в основные редуты. Гаврилов, как опытный вояка, прекрасно понимал страшную истину: если возникнет реальная угроза прорыва второй линии, русская артиллерия не будет разбирать, где свои, а где чужие, и ударит шрапнелью, накрывая в том числе и отступающие русские части. Этого допустить было нельзя.
В пролом на валу, завывая, выскочила свежая толпа — человек двадцать янычар устремились прямо на этих десятерых смельчаков.
Русские ответили синхронно. Прогремел слитный залп из пистолетов и неразряженных штуцеров. Пятерых передовых турок словно ураганным ветром сдуло с насыпи. Падая под ноги своим же, убитые и раненые османы своими телами создали кровавую пробку, помешав задним рядам с ходу перепрыгнуть бруствер. Тем самым они спасли плутонг Гаврилова — враги не смогли навалиться всем скопом, и теперь их ждала плотная стена из десяти ощетинившихся русских штыков.
А потом началась та самая беспощадная рукопашная схватка. Новые армейские уставы, написанные по передовым правилам войны, гласили: если командир допустил дело до штыковой — значит, тактика провалилась, и бой уже наполовину проигран. Но, парадоксальным образом, именно к этому «провалу» русские полки готовили с устрашающей основательностью.
Уклон. Резкий, ломающий кость удар кованым сапогом в коленную чашечку одному из наседающих турок. Тут же молниеносный перенос внимания на другого — тот делал отчаянный выпад тяжелым ружьем с примкнутым граненым штыком. Гаврилов, танцуя в этой кровавой мясорубке, сделал спасительный шаг в сторону, уходя с линии атаки, но… спиной натолкнулся на точно такой же выпад третьего османа. Холодная сталь с тошнотворным хрустом вошла в бок, легко пропоров плотное сукно егерского мундира и глубоко разрезая плоть.
В эту краткую секунду Гаврилов горько пожалел, что до их взвода так и не доехали легкие стальные кольчуги, которыми командование в последнее время решило экипировать подобные штурмовые и ударные роты. В пробитом боку резко стало горячо. Густая, липкая кровь обильно, толчками полилась вниз, пропитывая панталоны. Но эта страшная боль почему-то не парализовала волю, а лишь подстегнула сержанта, впрыснув в кровь звериную ярость. Он начал действовать еще более решительно и безжалостно.
Уклон от очередного турецкого лезвия. Страшный, дробящий ребра удар прикладом в живот опешившему осману. Тут же сержант вывернулся всем корпусом и снизу-вверх нанес жесточайший удар локтем, напрочь вышибая дух из следующего вражеского солдата. Кто-то из своих бойцов сбоку тут же добил оседающего турка коротким уколом в грудь.
Мясорубка на гребне продолжалась. Меткие стрелки с флангов сконцентрировали весь свой огонь именно на этом пятачке. Турки скапливались здесь в огромном количестве, но из-за узости прохода и плотного русского свинца не могли навалиться всей массой на десяток… Нет, уже всего лишь на семерых оставшихся на ногах русских защитников.
— Господь Вседержитель, сбереги их души! — тихо перекрестившись, прошептал бледный прапорщик-артиллерист.
Ему на батарею только что поступил страшный приказ: двумя гаубицами закинуть разрывные воздушные бомбы прямо на этот гребень вала. Туда, где горстка смельчаков всё еще сдерживала османскую орду. Командованию было кристально ясно, что жить и сражаться этим егерям оставалось от силы пару минут, а прорыва допустить было нельзя.