Рождение Колосса (СИ), стр. 40

И сейчас этот уже пожилой солдат, с густыми, прокуренными махоркой седыми усами, просто физически не мог молчать. Своим вечным стариковским ворчанием он, скорее всего, прикрывал тот липкий, животный страх, который жил глубоко внутри.

А может, просто характер был такой, въедливый. При этом Фома оставался исполнительным служакой и всецело соответствовал поговорке «старый конь борозды не портит». Правда, как добавляли в роте, и «пашет неглубоко». Поэтому продвигать Фому в чинах дальше младшего унтера ни у кого из офицеров и в мыслях не было.

Но свой солдатский Георгиевский крест этот старый воин выслужил честно. И вот сейчас он гордо возвышался над своим командиром, сержантом Гавриловым, который лишь слегка приподнял голову от земли, готовый в любую секунду снова вжаться в спасительную грязь, едва услышит далекий гул орудийного выстрела.

— Ну и чего там, товарищ сержант, лежать изволите? Испужались, что ли? — Фома не упустил случая покуражиться.

Он сам до одури боялся смерти, но вел себя порой безрассудно, напоказ. Обычная психологическая уловка: когда боец нутром чует, что трусоват, что паника может в любой момент сковать его ледяными тисками, он начинает бравировать. Демонстрировать себе и окружающим показную удаль даже там, где это совершенно излишне.

Фома откровенно наслаждался сконфуженным, как ему казалось, видом своего командира. А ведь когда-то, в бытность Гаврилова зеленым рекрутом, именно Фома был его «дядькой» — опытным наставником, обучавшим молодого всем премудростям солдатского быта и выживания на войне. Оттого и сквозило в его словах ревностное ехидство: ученик давно и сильно перерос своего учителя, став над ним начальником.

— Ну дык чего, вставать будем или…

Договорить он не успел. Неожиданно Фома Бормотун, стоявший почти в изголовье у Гаврилова, вдруг как-то неестественно дернулся. Его грузное тело слегка подлетело в воздухе, словно в грудь старику с размаху всадили невидимую кувалду, и с тяжелым, влажным хрустом рухнуло на бруствер. На лицо Гаврилова брызнула горячая кровь.

Только секунду спустя над полем боя раскатился сухой, хлесткий щелчок выстрела.

— Всем залечь!! — истошно заорал Гаврилов, рывком впечатываясь в землю и стягивая за собой обмякшее тело убитого старика. — Не высовываться! У турок штуцерники на позициях!

Но пока Гаврилов успел выкрикнуть эту спасительную команду, его взвод безвозвратно потерял еще троих бойцов. Выученных, матерых, обстрелянных ветеранов, потому как других в ударные егерские роты попросту не брали.

Это были именно те стальные люди, которые в грядущей рукопашной схватке могли бы своими длинными штыками сдерживать накатывающую волну целого турецкого пехотного полка. Конечно, при условии, что стрелки-штуцерники с тыла будут метким огнем помогать им и методично уменьшать численность атакующих. Но сейчас эти бесценные воины лежали в грязи с пробитыми головами. Они умерли глупо, не успев сделать ни единого выстрела. Считай, что зазря.

Эта предательская, горькая и оттого совершенно ничтожная мысль молнией пронеслась в воспаленном мозгу сержанта. Но психика старого солдата тут же нашла суровое оправдание. На войне как на войне: кому-то ведь всё равно пришлось бы сегодня умереть под этими новыми османскими бомбами, просто чтобы русское командование поняло — такое страшное оружие у врага теперь есть. Подобное циничное оправдание, на самом деле, не приносило никакого успокоения, от него лишь тянуло могильным холодом. Но это была хоть какая-то логика, и она точно так же работала в отношении внезапно появившихся турецких снайперов. За знания всегда платят солдатской кровью.

— Бах! Бах! Бах! Бах! — тяжелые, раскатистые удары сотрясли землю за спинами русских пехотинцев.

Для измученного обстрелом Гаврилова этот грохот прозвучал слаще маменькиной колыбельной. Настолько радостно было слышать мощные залпы и понимать: это наконец-то начала свою убийственную работу родная русская артиллерия.

— Вот теперь-то поднасыпем перца под хвост турке! — обрадовался Гаврилов.

Но все ли получится легко? Турки-то уже показали, что не лыком шиты.

От автора:

1987 год, СССР. Молодого журналиста призывают из запаса и отправляют уничтожать внезапно расплодившихся в лесах хищников-мутантов. Но не все так просто в этой зоне… https://author.today/work/619859

Глава 16

Перекоп

7 июля 1726 года

Словно бы буря собралась со все своими силами и, немного подгадав момент, неистово обрушилась на турков.

Одновременно с пушкарями сухо защелкали винтовки — заработали меткие стрелки Первого егерского Царскосельского полка. Они открыли огонь ровно в тот момент, когда турки густыми цепями поднялись в атаку и как раз пересекли роковую отметку в двести пятьдесят шагов. И теперь по этой наступающей линии, по тем самым османским полкам, которых даже вечно придирчивые французские советники считали более чем боеспособными, начала прилетать густая чугунная смерть.

Ударили русские гаубицы с инновационной конусной каморой, прозванные единорогами. Их новые чугунные стволы позволяли артиллеристам безопасно досыпать в заряд немного больше пороха, чем предписывали старые уставы. А сами снаряды — разрывные воздушные бомбы — были куда легче цельных ядер, еще и камора была эффективной, не выпускала пороховые газы, оттого и летели на недосягаемую ранее дистанцию. Разрывы ложились далеко в турецком тылу. Намного дальше, чем сержант Гаврилов вообще мог себе представить, хотя он лично присутствовал на последних дивизионных учениях, где унтерам наглядно демонстрировали возросшие возможности артиллерии. Но то в спокойных условиях. А это в бою — другие эмоции, иное впечатление.

— Накидайте им под хвост, робяты!! — радостно, срывая голос, заорал двадцатипятилетний сержант.

Поймав какую-то жуткую, нездоровую адреналиновую эйфорию и желая как можно больше крови своим врагам, Гаврилов вдруг вскочил на бруствер в полный рост. Он уже ничего не опасался. Он исступленно махал руками в сторону наступающих турок, словно дирижер невидимого оркестра.

Казалось, сержант искренне верит, что от этих его пассов русские снаряды начнут лететь еще точнее и в правильном направлении. Что они полетят еще дальше, чтобы, не мелочась, прямым попаданием разнести в щепки сразу походную ставку самого Великого визиря.

За всем этим кровавым хаосом, творящимся на передовой, хладнокровно наблюдал подполковник Юрий Фёдорович Лесли, командующий егерским Царскосельским полком. Он принадлежал к той редкой породе офицеров, которым даже если под страхом расстрела прикажешь отсиживаться во время боя в тылу, они всё равно не удержатся, нарушат приказ и отправятся в самое пекло.

Лесли прекрасно знал за собой эту черту и обычно как мог сдерживал свои порывы. Но только не в этот раз. Сейчас он прибыл непосредственно в расположение своего полка на передовую. Игнорируя свист пуль, подполковник расхаживал по траншее в полный рост. Своим видом он наглядно показывал подчиненным, что для него закон страха не писан. Однако от солдат он жестко требовал укрываться и действовать строго по уставу егерских полков. Лесли шел вдоль линии обороны, лично подбадривая и грамотно расставляя бойцов, которым вот-вот предстояло первыми принять на штыки османских штурмовиков.

В какой-то момент командир полка остановился и обернулся.

— Господин поручик, — негромко обратился Лесли к молодому, перспективному офицеру Афанасию Петровичу Никитскому, нынче командовавшему ударной ротой.

Подполковник указал затянутой в перчатку рукой в сторону бруствера, где бесновался Гаврилов.

— Скажите на милость, Афанасий Петрович… И вот из-за этого самого сержанта вы намедни просили меня хлопотать? Чтобы я посодействовал его поступлению в армейскую офицерскую школу?

Под непрекращающийся грохот артиллерийской канонады и сухой треск выстрелов штуцерников, перекрикивая весь этот адский шум, подполковник Лесли почти в самое ухо спрашивал ротного командира.