Рождение Колосса (СИ), стр. 39

Но нет. Мечты тонули в кровавой грязи. Похоже, эта война оказалась совсем не той яркой и победоносной прогулкой, какой ее рисовали штабные.

Грохот разрывов пошел на убыль. Сержант Гаврилов осторожно приподнял голову, стряхивая с себя комья земли, и огляделся. Потери были, но их еще нужно было осознать и подсчитать.

Его второй взвод входил в состав Ударной роты Первого егерского Царскосельского полка — так теперь гордо именовали сформированные из лучших ветеранов полки метких стрелков. Именно этому взводу, наравне с первым и третьим, предстояло сейчас первыми подниматься в штыковую атаку на позиции неприятеля.

У них на вооружении не было нарезных штуцеров, хотя каждый боец во взводе Гаврилова проходил специальную стрелковую подготовку и умел бить из такого оружия без промаха. Но для ударников главное было не это. То, чем они должны были прорубать вражеский строй при огневой поддержке стрелков — это максимально облегченные фузеи.

Главным их достоинством были особые, чуть удлиненные клинки-штыки. В тесной рукопашной ими можно было не только колоть, но и с оттягом подрезать. А некоторые ветераны, обладавшие особой физической силой и сноровкой — или, напротив, поправшие все уставные правила штыкового боя — умудрялись такими тесаками с размаху рубить своих врагов наотмашь.

По тактике ударникам предписывалось принимать ближний бой. Они должны были намертво связывать противника в штыковой свалке, сдерживая на себе наступающие цепи и предоставляя возможность своим метким стрелкам-штуцерникам хладнокровно истреблять вражеское поголовье с относительно безопасного расстояния. Ну и сам факт того, что вражеская линия ломается и все преимущество европейского строя исчезает из-за действий «ударников» — тоже большой плюс. Особенно в будущих европейских войнах.

И вот, когда взвод Гаврилова, согласно приказу, уже выдвинулся вперед, чтобы занять рубеж, когда бойцы покинули относительно безопасную траншею и развернулись на ничейной полосе… Вдруг небеса разверзлись. Начался этот проклятый обстрел новыми разрывными воздушными бомбами. Оружием, которого, по всем солдатским понятиям, у турок просто не могло и не должно было быть.

— Каковы потери⁈ — выкрикнул Гаврилов, улучив короткий момент относительной тишины между разрывами.

Перекличка под огнем, пусть и ослабшем сильно, но все же была опасной. И заняла некоторое время, хотя порядок выявления потерь в егерских частях был отработан досконально. Лишь через тяжелую, томительную минуту младшие сержанты, командовавшие тремя плутонгами взвода, поочередно доложились.

С одной стороны, казалось бы, всё не так уж и критично: семеро убиты наповал, еще восьмеро получили ранения разной степени тяжести. Если бы османские пушкари поймали на открытом пространстве не тертых егерей, а обычную пехоту, идущую густыми сомкнутыми колоннами, то этот свинцовый дождь положил бы батальон практически целиком.

То ли у врага эти новые снаряды были еще «сырыми» и недоработанными, то ли пушки для такой стрельбы подходили не лучшим образом, но кучность подвела турок. Однако, с другой стороны, пятнадцать выбывших из строя бойцов — это больше трети от всего личного состава второго взвода ударной роты. Страшная цифра для элитного подразделения.

Гаврилов на мгновение растерялся. Приказа от ротного командира об отходе или продолжении атаки не поступало. Да и сам сержант стал командиром взвода не от хорошей жизни, а, скорее всего, потому, что их прежний офицер пошел на повышение, а сам взвод уже через два месяца должен был в полном составе отправиться на вольную.

Среди остальных унтеров Гаврилов выделялся грамотностью: умел бегло читать, писать и даже имел допуск к картам уровня до роты. Он ранее на «отлично» отучился в дивизионной школе сержантов и в бою почти всегда принимал на удивление верные тактические решения.

Тот молодой, считай еще совсем безусый подпоручик, когда уходил на новое место службы, искренне пророчил Гаврилову большое будущее. Даже советовал подавать рапорт в так называемую офицерскую армейскую школу, открытую для особо отличившихся нижних чинов.

— Какой-нибудь иностранный язык там подучишь, — напутствовал его тогда офицер, хлопая по плечу. — Вон, по-татарски да по-турецки ты уже с пленными почти сносно лопочешь. Возьмешь себе в полон какого-нибудь турку не из дураков, глядишь — он тебя еще и турецкому письму обучит. Коли такое вообще существует. А татары пишут?

Оказалось, что никто и не знал, есть ли у татар письменность, ну кроме только арабской вязи. Подпоручику стало стыдно, но в целом его слова были участливые, искренние. Да только барин этот был из мелкопоместных. По пьяной лавочке он порой с горечью признавался сержанту, что до юнкерского училища ему самому приходилось за плугом стоять. А что было делать? Крепостных душ у его семьи числилось меньше десятка, зато землицы, наоборот, досталось немало.

Вот и приходилось батюшке, да и самому будущему офицерику землю пахать, за скудным хозяйством присматривать, чтобы семья хоть как-то могла концы с концами сводить. Вон, как из последнего полученного из дома письма было видно: батюшка поднатужился и целую семью крепостных прикупил. Да из шестерых взрослых. Это очень серьезный Ходили, конечно, упорные слухи, что государь-император вот-вот вообще крепостное право отменит. Но когда это еще случится? А жить в сытости и достатке хочется уже прямо сейчас.

От раздумий Гаврилова оторвала наступившая над полем боя тишина.

— Кажись, закончились адские бомбы у турок… — громко, чтобы слышали уцелевшие бойцы, произнес сержант. — Все, неча боле нам накидывать. Нынче наша очередь пришла. Так что, братцы, повоюем.

Но в глубине души он сам не верил в то, что османы вдруг взяли и в одночасье расстреляли все свои запасы новых снарядов. Такие страшные, что у Гаврилова даже тряслись колени. Лучше уже рукопашная схватка, чем вот это все, летящее с неба, от чего спасенья нет.

Не верилось ему, что турки устроили этот обстрел лишь демонстративно, чтобы показать русским: мол, мы уже знаем ваши военные секреты. Скорее всего, наладить массовое производство таких сложных боеприпасов у них просто не получалось.

Хотя слухи о том самом турецком артиллеристе-самородке, наладившем для османов литье шрапнели, уже дошли даже до солдатских окопов ударных егерских полков. За голову этого мастера-оружейника русским командованием была выставлена награда — просто невообразимая для вечного солдата сумма в пятьсот серебряных рублей. Деньги, ради которых стоило рискнуть головой.

Гаврилов, будучи мужиком далеко не глупым, прекрасно понимал: раз уж у турок, или у их французских союзников, нашелся смекалистый инженер, способный ладить такие пушки и снаряды, то это лишь вопрос времени. Скоро у врага окажется достаточно и шрапнельных бомб, и тех, начиненных горючей жидкостью, что прямо сейчас падали на позиции соседних рот.

Оттуда, с левого фланга, сквозь пороховой смрад уже доносились леденящие душу нечеловеческие крики. Не дожидаясь окончания массированного обстрела — невиданного доселе русскими бойцами по своей плотности, — солдаты пытались спасать товарищей. Людей заживо пожирала турецкая горючая смерть, созданная на основе селитры и сырой нефти. В панике пехотинцы пытались тушить пылающих заживо однополчан, даже бегали за водой к ручью, не понимая, что вода лишь разносит адское пламя, отчего русские потери возрастали кратно. Запах паленого мяса густым саваном накрывал траншеи.

— Да уж, показали турки зубы. Крепко причесали нас, — раздался сверху хриплый голос.

К Гаврилову подошел один из его младших сержантов. Вернее, не подошел, а поднялся во весь рост из соседней воронки. До выстраивающихся в линию турецких штурмовиков было не менее четырех сотен шагов. Чего уж тут бояться, рассудил старый служака, если вражеские пушки пока замолчали, а из гладкоствольного ружья на такую дистанцию разве что в небо палить.

В Священном Писании есть упоминание про Фому неверующего, который никак не мог поверить в чудо Господне. Вот и во взводе Гаврилова был свой Фома — по прозвищу Бормотун. И он не верил, что убьют его, что облегчат, как он считал, участь, ибо это не жизнь солдатская…