Ульрика-вампир. Трилогия, стр. 98

Ульрика слишком глубоко погрузилась в водоворот собственных мрачных мыслей, чтобы обратить внимание на эту какофонию. Стоит ли ей теперь оставаться в Прааге? Может, отправиться в другой город? Или вообще вернуться к Габриелле? Вот этого девушка точно не могла себе позволить. Она дала себе клятву, что никогда не поступит так. Но что ей еще оставалось? Отправиться на поиски Феликса? С чего тогда начать? А если окажется, что он, как и Макс, нашел себе другую? Убить его? Или убить себя? Ульрика не знала, как поступит в такой ситуации.

Высокий и чистый голос девушки, певшей где-то неподалеку, разорвал тьму. Сначала Ульрика обратила на него не больше внимания, чем на остальной царящий вокруг мелодический хаос, но затем узнала песню. Во владениях ее отца так пели крестьяне по вечерам. Это печальная старая унгольская баллада рассказывала о парне, который отправился на войну, и о девушке, которая осталась его ждать.

Ульрика остановилась и повернулась в сторону, откуда доносились звуки. Старый Анатай, повар ее отца, часто напевал эту песню, когда готовил ужин, а Ульрика шныряла по кухне. Эту же песню пел один из раненых молодых конников из ее отряда вечером у костра, после жестокой битвы с троллями. Ульрика вспомнила, как сама напевала ее, покидая родную землю и впервые отправляясь в Империю. Девушка сглотнула. Песня проникла в самую ее душу, обхватила мягкими пальцами сердце. Ноги ее, словно сами по себе, направились в сторону источника звука. Она поворачивала на перекрестках и переходила улицы, пока не оказалась в кваснушке в центре квартала. Над входом в качестве вывески болтался на веревке синий кувшин, и, несмотря на лютый холод ранней весенней ночи, коссары в меховых шапках и перчатках с обрезанными пальцами сидели у входа в заведение на трехногих табуретах, попивая из маленьких глиняных чашек.

Ульрика протиснулась мимо них и наклонилась, чтобы войти в низкую дверь. Внутри обнаружилась большая квадратная комната, в которой стояли грубо сколоченные столы. В таверне, так же как и на улице, почти не было людей. Несколько стариков горбились над барной стойкой, компания студентов и вульгарно одетых женщин заняла один из столов, но больше посетителей не было. Ульрика даже не взглянула на них. Она шла на голос. Хрупкая фигура сидела на скамье на сцене, держа на коленях потрепанную балалайку. Кожа девушки, смуглая, желтоватая, да и густые темные волосы и миндалевидные глаза могли принадлежать только унголке, а вот прямой нос и высокие, как у господарей, скулы говорили, что перед Ульрикой полукровка. Смешение кровей одарило ее красивой и яркой внешностью. Одежда у девушки была поношенная и вся в заплатах, но чистая и аккуратная. Такой наряд мог принадлежать крестьянке, но Ульрика сомневалась, что певица хоть один день в своей жизни отработала в поле. Посадка ее головы однозначно свидетельствовала о слепоте. Она закончила песню высокой дрожащей нотой. Студенты и женщины, сидящие с ними, одобрительно похлопали, старики тоже поддержали певицу грубыми криками. Кое-кто из студентов бросил несколько монет в открытый футляр от балалайки, лежавший у ног девушки. Услышав звяканье, она с признательностью наклонила голову.

— Благодарю, господа, — сказала она с сильным северным акцентом и начала следующую песню.

Эту Ульрика тоже знала. Ее мать часто напевала ее перед смертью, и отец Ульрики с тех пор не мог слушать ее без слез. В ней рассказывалось о юной невесте. Зов, пришедший из леса, заставил ее покинуть брачное ложе, и больше ее никто никогда не видел — хотя безутешный жених всю оставшуюся жизнь посвятил поискам. Ульрика устроилась за столиком в тени, подальше от других посетителей, и слушала, слушала балладу за балладой, которые выводил чистый нежный голос. Вампир испытывала сладкую боль, каждая баллада острым ножом ворочалась в сердце. Но Ульрика не могла заставить себя встать и выйти. Боль в душе мучила ужасно, но из нанесенных ран потоком устремлялись восхитительные воспоминания. Оно того стоило. Вот Ульрика сидит на коленях у отца в пиршественном зале, музыканты бешено стучат в барабаны, а крестьяне водят сложно пересекающиеся хороводы. Вот мать тихонько напевает ей, успокаивая дочь, проснувшуюся посреди ночи от кошмара. Вот Ульрика скачет вместе с гусарами — ее наконец посадили в седло! — и смешным тоненьким детским голоском поет вместе со всеми боевую походную песню. Вот она целует Юсина, подмастерье кузнеца, за кузницей, пока его отец стучит молотом по наковальне и насвистывает веселую мелодию. Вот Ульрика танцует с Феликсом — а завтра он уже отправится с гномами в Пустоши, чтобы встретиться с отцом Ульрики, а на улицах Прааги бурлят победные песни в честь окончания осады…

Песни открывали окно в яркий мир. Мир, в который Ульрика никогда не сможет вернуться, потому что дверь в него запечатана ядовитым поцелуем Кригера. Этот мир никогда не был идеальным. Тени смерти и разрушения нависли над ним с момента ее появления на свет — постоянные спутники любого ребенка, рожденного в столь опасной близости к безумию Хаоса, — но все же это был мир, в котором нашлось место вере, солнцу, любви, семейным узам и настоящей дружбе. Теперь Ульрика жила во тьме без надежды на свет, чувства превратились в разновидность кровавого спорта, ее новой семьей стали интриганы, так и норовящие ударить друг друга в спину, истинная дружба здесь стала невозможна — и среди этого всего девушке предстояло провести вечность.

Ей так сильно хотелось шагнуть в это окно, что мертвое сердце, казалось, сейчас взорвется в груди, растворяясь в песне. Если бы Ульрика могла плакать, она бы сейчас рыдала навзрыд, но и слезам не было места в ее новом мире.

Поэтому, когда певица сделала небольшой перерыв, чтобы выпить и закусить, Ульрика испытала большое облегчение. Она тоже хотела есть, голод, который она так долго держала в узде, вернулся с новой силой и терзал ее сильнее, чем когда-либо, но она не могла уйти, пока девушка не закончит выступление. Если она будет петь до рассвета, Ульрика с радостью выйдет на солнце и умрет счастливой. Она снова загнала голод в клетку воли и огляделась в поисках чего-нибудь, на что можно отвлечься, пока девушка не продолжит петь.

Рядом с ней студенты попивали квас и обсуждали певицу.

— Вы с ума сошли, — говорил один из них, с растрепанной бородой. — Обучение погубит ее. Она — чистый талант, дикий и свободный, как степной конь. Если ее приручить, она станет простым осликом, каких навалом в Оперном театре.

— Но она почти не умеет играть, — возразил его собеседник, круглолицый парень с аккуратно подстриженными усами. — Поет она замечательно, конечно, но извлекает из струн едва ли одну ноту из пяти.

— Вы хотите лишить певицу очарования и страсти, — ответил первый. — Жаждете слепить из нее подобие Валтарина. Посмотрите, что с ним случилось, когда старый Падуровский взял его под крыло.

— Он стал играть намного лучше, — отрезал его друг.

— Лучше? Да, теперь он лучший скрипач в Прааге, но это механическое совершенство. Его игра — всего лишь техника и позерство. Валтарин словно лишился души.

Усатый студент засмеялся.

— За то, чтобы играть как он, я бы отдал душу не раздумывая.

— Можно подумать, она у вас есть, — фыркнул бородач.

Их разговор превратился в дружескую перепалку, и для Ульрики стук их сердец стал звучать громче, чем слова. Может, все-таки стоит поесть прямо сейчас? Но тут как раз слепая певица вернулась на сцену. Маленький мальчик помог ей подняться и устроиться. Едва она запела, вампир позабыла о голоде.

Музыка умчала ее, как на волшебных крыльях, прочь от отчаяния, позволила вернуться туда, где она мчалась галопом и охотилась утром на снегу, — на широкие равнины с бескрайними разноцветными небесами, туда, где простирались бесконечные поля золотой пшеницы, и зелень пастбищ, и прекрасные закаты, которых она не увидит больше никогда.

Хлопнула задняя дверь, вырвав Ульрику из воспоминаний. Трое вошедших плотоядно посмотрели на певицу, миновали сцену и направились к бару. Хозяин заведения поднялся навстречу молодчикам. Беседа велась на повышенных тонах, и Ульрика без труда разобрала, о чем они говорят.