Ульрика-вампир. Трилогия, стр. 85

Она улыбнулась, обнажив клыки. Отправиться в Праагу казалось теперь даже лучшим решением, чем на первый взгляд. Бесконечное пиршество предстояло Ульрике; она будет упиваться кровью мародеров и безумцев каждую ночь.

Но…

Радость погасла так же быстро, как и вспыхнула. Чем ей питаться до прибытия в Праагу? В путешествии? Вот сегодня ночью — кого ей укусить? Есть ли на борту этого судна подходящий негодяй? И как его узнать? Расспрашивать жертв перед тем, как укусить, не вели ли они себя плохо? Это смешно и нелепо.

Вампир зарычала про себя, разъяренная собственной глупостью. Все эти мысли — отголоски человечности, слабости, саморазрушительный бред. Ей стоило отбросить все это вместе с собственной жизнью, лишившись ее. Она пыталась вести себя вразрез с собственной истинной сутью.

Но по сути, подумала Ульрика, ее нежизнь не сильно отличалась от жизни — отвечать приходилось на те же самые вопросы. Она родилась воином и всю свою жизнь провела на узкой грани между необходимой жестокостью и кровавым упоением резней, всю жизнь боролась со сладким зовом, нашептывающим отдаться наслаждению, что несет в себе убийство. Многие хорошие люди уступили настойчивости этих сирен. Но Ульрика не уступила их песням тогда, не сделает этого и сейчас.

Да.

Она не станет использовать свою новую истинную суть как предлог отбросить кодекс чести, милосердия и сдержанности, которым она всегда руководствовалась при жизни. Это трудно, ну так и не стоит растрачивать себя на пустяки. Клятва, не проверенная на прочность делом, — всего лишь слова. Она найдет способ жить, не причиняя зла невинным людям. И сможет сделать это даже сегодня ночью, на этом судне. Способ всегда есть. Ульрика не сомневалась в этом.

Она скрестила руки на груди и с облегчением закрыла глаза. Решение найдено. Пора спать и набираться сил, чтобы с достоинством встретить вызов, который бросит ей ночь. Ульрика спала беспокойно. Голод ее возрастал с каждым часом, захватывая тело, как живая опухоль. Она все время просыпалась, голод грыз ее изнутри, и ей приходилось приложить все усилия, чтобы заснуть снова. Но это ей так и не удалось. Пустота внутри выла слишком громко. Девушка лежала без сна, глядя на полотнище брезента над головой и крепко обхватив себя руками. Она видела тепло сердец членов экипажа, расхаживавших по палубе над ней, — маленькие теплые огоньки. Людей было пятеро. И какие бы клятвы она ни дала сама себе, больше всего на свете ей сейчас хотелось наполнить теплом людей свое пустое холодное сердце.

Почему она не напилась крови горничной Габриеллы перед тем, как бежать из Нульна? Ей бы хватило этого минимум на два дня. Ульрика попыталась вспомнить, когда ела в последний раз. Две ночи назад? Или больше? Даже не сбежав, она бы уже здорово проголодалась к этому моменту. Но Ульрика крушила дом Габриеллы, металась по ночному Нульну, спасаясь от посланной Гермионой погони, — и все это выжало ее досуха. Ее вены болезненно сжимались от голода. Ее язык, казалось, рассыпался в пыль. Глаза резало от сухости.

Ульрика снова обругала себя за то, что не обдумала план побега тщательнее. Да что с ней происходит? Действовать очертя голову — это совсем на нее не похоже. Она взрослая женщина и опытный воин — вот уж им с дружиной пришлось помотаться по Пустошам! Ульрика досконально знала все, что может понадобиться в дальнем походе, и умела достойно подготовиться к любому опасному путешествию. Но вчера она так мучительно торопилась уйти… Красная ярость охватила ее и вытащила из дома, словно за волосы.

Вот в чем дело, не так ли? Красная ярость.

Несмотря на всю болтовню о том, что она держит буйный нрав под контролем, Ульрика до такой степени находилась в его власти, что даже не замечала этого. Все ее поступки с момента, как щелкнул, поворачиваясь в замке, ключ, который держала Габриелла, выглядели поступками не светской дамы, но капризного ребенка, злобной кошки, портящей вещи хозяйки за то, что та посмела оставить ее в одиночестве. Ульрика вспомнила нелепые оправдания, которые она придумала для того, чтобы нарушить слово не выходить из дома, данное графине, и волна стыда захлестнула ее. Все они сводились к тому, что Габриелла поступает неправильно — но действия графини не имели никакого значения. Клятва — это клятва. Ульрика нарушила ее из оскорбленного самолюбия, тоже еще причина.

Она ощущала не только отвращение к себе, но и недоумение. Ульрика видела, что испытывает те же самые чувства, что обуревали ее лет в пятнадцать. Тогда ей казалось, что мир — это отвратное место, полное тупых взрослых и запертых ворот. Почему она снова ведет себя как дитя? Потому что Габриелла обращалась с ней как с ребенком? Или же красная ярость — один из даров ее нового образа нежизни? Неплохо бы успокоиться и обдумать этот вопрос. Ульрика вознесла молитвы богам своей родины, чтобы подобная возможность представилась ей как можно скорее.

Полежав еще немного, Ульрика вылезла из-под брезента и выглянула из-за бочек. В приоткрытый люк сочился красный свет. Солнце садилось. До наступления темноты оставалось меньше часа. Ульрике в ее состоянии он показался вечностью. Она прижалась спиной к переборке, подтянула колени к груди и смотрела на умирающий свет, потому что больше смотреть было не на что.

Наконец последние проблески алого исчезли. Серые сумерки окутали корабль. Ульрика поднялась на ноги, чувствуя себя столетней старухой, и неверной походкой направилась к люку. Голова у нее кружилась, руки и ноги дрожали от слабости.

У одного из пиллерсов ^[3] нашлась прислоненная к нему лестница. Ульрика приставила ее, забралась и осторожно выглянула через решетчатый люк. Запирался он деревянным штырем, который вдвигали в железное кольцо. Замка не было. Ульрика испустила вздох облегчения. Вот еще одна вещь, которую она не предусмотрела. А что, если бы ее заперли в трюме на несколько дней или недель? Даже думать не хотелось, что бы ей пришлось испытать в таком случае.

Ульрика прислушалась к сверхчеловеческим чувствам. Светлячки сердец экипажа трепетали в дальнем конце палубы. В середине, где находилась Ульрика, не осталось никого. Девушка просунула руку между прутьями решетки и открыла защелку. Прислушалась. Никто не мчался к ней с криками и факелами. Ульрика уперлась плечами в люк и надавила. Он был тяжелым, но даже ослабевший вампир все же сильнее человека. Ульрика приподняла крышку настолько, чтобы выскользнуть на палубу через образовавшуюся щель, а затем бесшумно поставила на место, чуть не выпустив ее из трясущихся рук. По-прежнему никаких признаков, что ее кто-то заметил. Ульрика огляделась. Судно стояло на якоре у южного берега реки, покрытого густым черным лесом. Она глянула на северный берег и поняла почему. По фарватеру, занимая весь центр реки, двигалась большая имперская военная флотилия. Сигнальные флаги развевались на фалах, и, следуя недвусмысленному приказу, все остальные суда разбегались в стороны, уступая дорогу военным кораблям. Судно, на котором находилась Ульрика, и многие другие остановились на илистом мелководье, ожидая, пока флотилия пройдет мимо.

Большая часть экипажа собралась вокруг котла, стоявшего на корме судна. Люди хлебали суп из деревянных мисок и болтали друг с другом. У штурвала стоял вахтенный. Матрос, замерший на носу, наблюдал за рекой. В голове Ульрики застучали сотни молоточков, когда она заметила его. Вампир чувствовала запах его крови, слышала, как она пульсирует в венах. Один быстрый удар, и она насытится. Сердце перестанет мучительно сжиматься от голода. Ульрика шагнула было к человеку, но остановилась.

Значит, все ее клятвы, данные себе, гроша ломаного не стоят? Нарушит ли она и их просто потому, что ей так захотелось, как нарушила данное Габриелле слово? Ульрика решила не охотиться на людей, чистых сердцем, — и даже если она пренебрежет этим обетом, у нее не получится потихоньку пить кровь этого человека раз за разом, пока они все находятся в одной лодке. Если Ульрика оставит его в живых, он расскажет о ней остальным. Если она убьет его, люди поймут, что на борту корабля вампир.