Ульрика-вампир. Трилогия, стр. 86
«Надо просто выбросить тело за борт», — подумала Ульрика.
Она отогнала эту мысль. Она не будет пить кровь этого человека. Стоит найти другой способ. Нужно просто немного подумать. Решение наверняка существует. Ульрика присела в тени мачты и присмотрелась к людям, расположившимся вокруг котла. Возможно, ей удастся подобраться достаточно близко, чтобы послушать их разговоры и понять, кто из них самый противный. Ульрику передернуло от собственного лицемерия. Она напьется крови того, кто хулиганистее остальных, и успокоит свою совесть, сочтя это благородным поступком? Девушку затошнило от этой жалкой попытки самооправдания. Гораздо честнее сегодня просто напиться крови любого из них, а принципы начать блюсти с завтрашнего дня. Да, так будет честнее — но это слабость.
Ульрика зарычала под нос. Совесть — крайне обременительная штука. Сегодня утром, когда она еще только слегка проголодалась, было легко сказать себе: «Я буду добродетельна. Я стану охотиться только на злодеев». Теперь, когда кровь — вот она, рядом, а если поесть не удастся, то Ульрику ждут безумие и смерть, эти слова казались детским лепетом. Вампиру нужно было выжить, а питаться людьми так же естественно для нее, как есть говядину — для людей.
— Хеннекер! — крикнул матрос, стоявший на носу. — Там впереди скалы. Возьми севернее…
Тут он заметил Ульрику, рука его потянулась к дубинке на поясе, и он перебил сам себя на полуслове.
— Безбилетник! — крикнул он, бросаясь к Ульрике. — Капитан! На борт пробрался безбилетник!
Ульрика съежилась от его крика, попятилась, но деваться было некуда. Люди, ужинавшие на корме, побросали миски и уже бежали к ней с баграми и дубинками в руках.
— Никто не проедет зайцем на моем корабле, — прорычал мужчина, возглавляющий их.
Видимо, этот седой мужчина с саблей и фонарем и есть капитан.
— Выглядит щеголем, — заметил вахтенный. — Вы только посмотрите на его сапоги!
— Да это ж девка! — засмеялся другой.
Матросы окружили Ульрику, капитан поднял фонарь и посветил на нее.
— Точно, барышня, — сказал капитан. — Стойте спокойно. Я на вас посмотрю.
Ульрика попятилась к борту, закрывая лицо руками. Люди стояли так близко, что запах крови захлестнул ее. Она не могла этого вынести. Она хотела убить их всех. Она хотела купаться в их крови.
— Отойди! — крикнула она. — Оставь меня!
Она попыталась пробиться сквозь них. Двое матросов схватили ее за руки. Ульрика зарычала и набросилась на них. Они отступили, крича и хватаясь за раны, из которых хлестала кровь. Остальные попятились, с ужасом глядя на Ульрику.
— Зигмар! У нее клыки!
— Да она ж вампир!
— Убейте ее!
Ульрика присела на корточки и завыла. Тварь внутри подталкивала ее вперед, наброситься на людишек, растерзать их всех и пировать на их телах. Ее удерживал лишь крохотный проблеск гордости. Она не станет рабыней голода! Она не позволит слепому звериному чувству выбирать время, место или жертву! Это будет ее решение!
Капитан поднял саблю.
— Все вместе, ребята, — сказал он. — Именем Зигмара!
Матросы, ободренные численным преимуществом, бросились вперед. Ульрика прыгнула, но не на них. Вместо этого она вскочила на борт и побежала по планширю, шатаясь от слабости, как пьяная.
— Правь к берегу! — кричала она. — Я сойду с корабля!
Что-то сильно ударило в бок судна. Дрожь прошла по корпусу, оно чуть накренилось. Скалы! Взбудораженные внезапной находкой матросы забыли о них. Ульрика пошатнулась, хотела схватиться за веревку, но промахнулась. Она сорвалась с планширя и рухнула в бурлящую черную воду.
Когда волны сомкнулись над ее головой, Ульрика ощутила такую боль, какой с момента своего обращения еще не испытывала. Это было хуже голода, хуже обжигающих поцелуев солнца, хуже любого ранения, которое она получала в жизни и после нее. Девушка изо всех сил старалась вынырнуть на поверхность, и тут сквозь охватившую ее панику пробилось воспоминание. Габриелла отказалась путешествовать в открытой лодке, сказав, что ламии боятся воды. Ульрика слышала это раньше — водобоязнь вампиров упоминалась в байках, что рассказывались у походного костра в дни ее юности. Но Ульрика так отчаянно пыталась ускользнуть от матросов, что совсем позабыла об этом.
Она совершила роковую ошибку. Вода убивала ее, и, как ни билась Ульрика, ей было не спастись. Течение пронизывало ее насквозь, словно она бесплотный призрак, — и вымывало ее сущность. Ульрика чувствовала, что расползается, как знамя, сорванное сильным ветром с флагштока. Маленькие полупрозрачные лохмотья ее личности отрывались от нее и уплывали вниз по течению, унося с собой воспоминания, чувства, радости и печали, и каждый кусочек отламывался от Ульрики с такой же болью, как если бы ей вырвали руку.
Она вынырнула и услышала, как матросы что-то кричат ей, но она их не понимала. Она не могла думать. Не могла видеть. Но тут она почуяла зловонный жирный запах. Земля! Берег! Она поплыла к нему из последних сил, благодаря богов, которые оставили ее, что все еще может чуять запахи.
Насквозь пропитавшаяся водой одежда снова потащила Ульрику вниз. Она была вампиром и не нуждалась в воздухе. Опасность захлебнуться ей не грозила. Ее убило бы беспощадное течение, вымывающее из немертвого тела душу, которая там все еще противоестественным образом находилась. Вода высасывала силу из ее рук и волю из ее сердца. Личность Ульрики снова начала таять, уходили из памяти лица, гасли чувства. Коварный внутренний голос нашептывал, что эти муки прекратятся, если она просто сдастся и умрет. Но девушка знала, что это ложь. Вампиры так сильно цеплялись за жизнь потому, что понимали — после смерти, настоящей, их ожидают вечные муки. Ульрике все еще не хватало духу согласиться принять их.
Она плыла, хотя все еще ничего не видела и понятия не имела, продвинулась ли вперед хоть на дюйм. Ее ноги стукнулись о дно. Это она утонула или выбралась на мелкое место? Течение тащило ее вдоль обнаруженного русла. Ульрика двинулась по нему, вонзая каблуки сапог в ил, и поняла, что карабкается вверх по подводному склону. Она приближалась к берегу. Вампир протянула руки и ударилась обо что-то, что могло быть веткой дерева. Нет. Корень. Она уцепилась за него и принялась выбираться из реки. Беспощадное течение пыталось сбить ее с ног, хватало за одежду, вымывало последние силы, разрушало душу, но наконец Ульрика вырвалась из его смертоносных объятий и рухнула на берег. Она по-прежнему ничего не видела, ее били судороги, в голове завелась болезненная круговерть осколков мыслей.
Но была среди них одна, все еще связная. Нужно двигаться. На открытой местности оставаться нельзя. Матросы могут высадиться на берег, да и солнце встанет рано или поздно. Нужно найти убежище, но как, если она беспомощна, как слепой котенок? В нос Ульрики ударил кислый запах мужского тела: пот, дерьмо и алкоголь. Но он был слабым, почти выветрившимся, а вот рыбой воняло оглушительно. Рыбак? Так может, где-то рядом и его хижина? А человек все еще внутри или нет? Тогда можно будет поесть. Или хотя бы найти укрытие от солнца. Вампир повернулась на запах и, как крот, вынюхивающий в земле личинки, поползла вперед. Пальцы тонули в жирной влажной почве. Каждый ярд казался милей, голова Ульрики кружилась, ее подташнивало. Она пробралась сквозь заросли папоротника, проползла по каким-то корням и гулко ударилась головой во что-то плоское. Ее чуть не вырвало. Она ощупала препятствие. Оно было деревянным, округлым и покрытым отслаивающейся краской. Ульрика всхлипнула. Это оказалась лодка. Ни хижины, ни рыбака, чтобы напиться крови. Только облупившаяся старая перевернутая лодка, которую затащили под деревья. Ульрика распростерлась на ней. Она не могла идти дальше. Она слишком ослабла, чтобы искать убежище поглубже в лесу. Из последних сил девушка забралась под лодку, свернулась калачиком на земле и закрыла глаза. Никогда в жизни ей не было так холодно.
Она стояла обнаженная у погребального костра отца. Языки пламени взвивались ввысь. Снега, как всегда в Сильвании, навалило по колено. Ульрика пыталась плакать, но жар огня иссушил ее слезы прежде, чем они появились на глазах. Отец поднялся из огня — так поднимается пожираемая пламенем и скручивающаяся от тепла бумага. Его волосы и борода стали огненной гривой, а кожа стекала с него, как растаявший воск. Отец поманил ее к себе.