Ульрика-вампир. Трилогия, стр. 74

— Капитан Шенк, неужели вы все должны отправиться в погоню? Пособники чудовища до сих пор бродят по лесам вокруг замка, и их там немало. Мы, беззащитные женщины, оставшиеся в разгромленном замке, имеем все основания опасаться за наши жизни!

Шенк, сердясь на вынужденную задержку, обернулся, и Габриелла двинулась к нему, умоляющим жестом сложив руки на груди.

— Не могли бы вы оставить с нами для защиты хотя бы храмовника Хольманна? Он уже наилучшим образом зарекомендовал себя в этом вопросе.

От слов графини у Ульрики мурашки побежали по коже. В отличие от Шенка, она знала, зачем Габриелла хочет оставить Хольманна в замке. Она мысленно взмолилась Урсуну, чтобы Шенк отказал.

— Очень хорошо, — сказал Шенк. — Хольманн сопроводит вас в город. И там мы с вами снова побеседуем.

С этими словами предводитель охотников на ведьм вышел в коридор и устремился наружу вслед за своими людьми. Один из них прихватил с собой голову стригоя.

Как только охотники ушли, Гермиона и Фамке испустили вздох облегчения. Габриелла пошатнулась, схватилась за бок и повалилась в ближайшее кресло.

Ульрика ахнула и поспешила к ней.

— Госпожа, вы так серьезно ранены?

— Я поправлюсь, — сказала Габриелла, откидываясь на спинку кресла. — Но нам предстоит еще многое сделать.

Она улыбнулась Ульрике.

— Для начала отведи нашего отважного спасителя наверх и позаботься о его ранах — и о своих собственных. Оставь его отдыхать в одной из комнат для гостей и возвращайся ко мне. Нам нужно поговорить.

Ульрика моргнула, боясь спугнуть надежду. Позаботиться о ранах Хольманна? Значит ли это, что Габриелла не собирается убивать его? Положится ли графиня на его слово и даст ли храмовнику уйти? Ульрика быстро поклонилась ей, чтобы Габриелла не успела передумать.

— Да, госпожа, — ответила она. — Я перевяжу его раны и вернусь.

Она повернулась и направилась к Хольманну. Тот смотрел в пол, на лице застыла гримаса боли, которая появилась, когда рыцарь солгал товарищам, чтобы спасти вампиров. Не похоже, чтобы охотник на ведьм слышал слова Габриеллы. Вряд ли он вообще замечал, что происходит вокруг. Ульрика взяла его за руку и повела к лестнице, размышляя, сможет ли хоть что-нибудь исцелить рану, зияющую теперь в душе храмовника.

Ульрика привела Хольманна в комнату для гостей, раздобыла воду, иглу и нитки в соседней, которая, должно быть, принадлежала Фамке. Чистое белье нашлось в шкафу. Охотник на ведьм не издал ни единого стона, пока девушка помогала ему освободиться от одежды, промывала раны и зашивала самые большие из них. Когда Ульрика завязывала последний узелок, Хольманн почти всхлипнул.

Девушка обеспокоенно подняла глаза.

— Я причинила вам боль, герр Хольманн? — спросила Ульрика.

— Большую, чем можешь представить, — ответил он.

— Фридрих, — начала было Ульрика, но он перебил на полуслове.

— Выполняя клятву, которую я дал тебе, я нарушил обеты, которые принес Зигмару, — прохрипел Хольманн. — И клятву, которую дал на могиле моих родителей.

— Мне очень жаль, — ответила она. — Я не должна была заставлять тебя давать эту клятву. Надо было оставить тебя на кладбище. Прости меня.

Он покачал головой.

— Это я должен просить прощения — у родителей, у Зигмара и у тебя, — потому что не должен был давать такую клятву.

— Ты дал ее под давлением, — сказала Ульрика. — Я поставила тебя в безвыходную ситуацию. Ты…

— Нет, — возразил Хольманн, повысив голос. — Ты не понимаешь. Я дал клятву, не собираясь выполнять ее. Я собирался предать тебя!

Потрясенная Ульрика уставилась на него. Ей даже в голову подобное не пришло.

— Клятва, данная чудовищу, ничего не значит, — продолжал Хольманн. — Обмануть его не является бесчестьем. Нас этому сразу учат.

— Но… но ты не предал меня, — сказала Ульрика.

Хольманн опустил голову. Когда он наконец заговорил, голос его был хриплым и сломленным:

— Потому что… ты не чудовище.

У Ульрики горло перехватило от этих слов.

— Фридрих…

— Даже когда мы вместе сражались со стригоем, я собирался затем прикончить твою госпожу и остальных, — произнес Хольманн. — И, разумеется, тебя. Сердце мое ожесточилось, когда ты бросила меня там, на дороге, и я был готов сделать это. Но… — Рыцарь сглотнул и продолжил: — Но ты вернула мне меч.

Ульрика нахмурилась.

— Не поняла, прости?

— После того как отрубила голову стригоя, — пояснил Хольманн. — Я видел по твоему лицу, что ты собираешься убить меня. Но ты не сделала этого, хотя, если бы попыталась, я бы никак не смог помешать. Ты хотела отпустить меня, хотя знала, что это вызовет гнев твоих сестер. Чудовища так себя не ведут, и поэтому…

— И поэтому ты сдержал клятву, которую выполнять не собирался, — закончила девушка.

Храмовник кивнул.

— И нарушил обеты, которые дал, чтобы хранить их всю жизнь.

Хольманн закрыл глаза.

— Теперь мне нельзя вернуться в орден. Я больше не могу быть охотником на ведьм. Я… Мне нужно уехать куда-нибудь. Покинуть Империю.

Сердце Ульрики болезненно сжалось.

— Герр Хольманн, не говори так! — взмолилась она. — Ночью в этом замке ты совершил великий подвиг — любой храмовник гордился бы подобным деянием. С твоей помощью удалось остановить злобного монстра, погубившего бесчисленное количество невинных людей. Ты все еще на стороне добра. Ты можешь оставаться человеком, которым был раньше!

— Я убил того, кем я был! — воскликнул Хольманн. — Я нарушил клятву, которую дал своему богу! Я солгал капитану Шенку! Я защитил тебя и твою госпожу от закона Зигмара!

— Но, несомненно, все то хорошее, что ты сделал, по-прежнему перевешивает! — настаивала Ульрика. — Одна маленькая ошибка не может перечеркнуть всю жизнь, исполненную доблести подвигов во имя добра!

Хольманн опустил голову, крепко стиснул зубы.

— Храмовники Зигмара не признают полутонов. Зло есть зло, а добро есть добро. Океан добра, в котором есть хоть одна капля зла, — это зло, и его надо уничтожить. Если я… — Хольманн замолчал и закрыл глаза. — Если я начинаю различать оттенки и полутона, я больше не могу быть храмовником Зигмара. Даже если я не представляю никакой другой жизни.

В ответ Ульрика уставилась на него. Ей хотелось накричать на рыцаря и даже избить, чтобы привести в чувство. Он лучше. Умнее, чем Шенк или любой другой охотник на ведьм, которые ей встречались. Именно такой человек, как Хольманн, должен быть храмовником — а он хотел уйти из ордена. Ульрика чуть не залепила ему пощечину.

Но на самом деле, конечно, она хотела избить себя. Это она сотворила такое с Хольманном. Именно Ульрика посеяла сомнения в его душе. Из-за нее храмовник, который раньше видел мир черно-белым, начал различать оттенки света и тени. Из-за любви к нему Ульрика не сделала того, что требовал долг, — и это ее глупое, бессмысленное милосердие разрушило представление Хольманна о самом себе — и его жизнь заодно. Ульрика почувствовала себя как дитя великана, который сломал игрушку — не со зла, а просто не чувствуя своей силы. Истинным милосердием с ее стороны было бы убить Хольманна, когда они первый раз столкнулись нос к носу тогда, в канализации.

Ульрика резко поднялась, лицо ее стало твердым, как камень.

— Отдыхай, — сказала она. — Мне надо побеседовать с графиней.

И вышла из комнаты, не дожидаясь ответа.

Когда Ульрика вернулась в малую гостиную, там никого не было. Шторы все еще закрывали разбитые окна, но солнце вливалось внутрь через сломанные двери, делая помещение слишком светлым для вампиров. Ульрика пошла на звук спорящих голосов и нашла ламий в соседней комнате. Намного более темной. Это оказался музыкальный салон: в одном углу стояла арфа, в другом — клавесин.

К компании успела присоединиться и Матильда, которая раздобыла где-то одежду. Она, Габриелла и Гермиона стояли в трех углах комнаты. Выглядели они так, словно в любой момент готовы сцепиться друг с другом. Фамке съежилась в кресле и нервно наблюдала за происходящим.