Ульрика-вампир. Трилогия, стр. 228

— Я пила из Ругера несколько недель назад! Он…

— Лассариан видел, как она говорила со своей прежней госпожой, графиней Габриеллой, — продолжила Отилия. — В разгар боя.

Фон Мессингхоф повернулся к Лассариану.

— Это правда?

Тот кивнул.

— Воистину, господин. Я видел это своими глазами.

Теперь граф сверлил ее взглядом. Ульрика сглотнула, у нее закружилась голова. Как такое могло случиться? Секунду назад он восхвалял ее — а теперь считает предателем? Она метнула взгляд на Отилию. Пускай бывшая экономка переметнулась — она все равно оставалась настоящей ламией, такой, какой Ульрика и не была никогда. Она знала, как извратить слова, чтобы факты плясали.

— Боярыня? — выжидающе спросил граф. — Вы говорили с графиней Габриеллой?

— Она… она просила меня вернуться к ней. Я велела ей катиться в ад и поскакала спасать вас. Вот и все.

— Кто-нибудь может это подтвердить? Кто-нибудь вас слышал?

Ульрика задумалась. Они беседовали далеко от копейщиков, среди конных умертвий Лассариана, а те глухи и немы.

— Никто, — сказала она.

Рука фон Мессингхофа безотчетно легла на эфес меча. Он прикусил губу.

— Боярыня, мне не хочется в это верить, но…

— Господин, прошу, подумайте! — Ульрика вскочила, развела руками. — Даже если бы я и хотела, когда бы я могла предупредить ламий? Я даже не знала, куда мы отправимся — до самой ночи атаки! А когда вы нам сообщили, я занималась снаряжением своих людей, меня все видели. Как бы я отправила врагам послание? Мне пришлось бы сделать это, когда мы выехали…

Она осеклась, вспомнив. А ведь кое-кто отправлял послание — как раз когда они выехали. Кое-кто отправлял два послания.

— То же самое можно сказать о любом, кто находился в моей палатке, — отмахнулся фон Мессингхоф. — Все мы были на виду друг у друга, и все-таки кто-то сообщил врагам. Иначе ламии не знали бы, где устроить засаду.

— Да! — Кожа Ульрики покрылась мурашками от возбуждения, когда она резко повернулась к Блютегелю. — Старик, почему ты выпустил двух летучих мышей, когда мы тронулись в путь?

Старый слуга заморгал.

— Ну, я… я отправил сообщение баржам, передал им, где нас встречать после боя.

— В чем дело? — раздраженно поинтересовался фон Мессингхоф. — Почему вы допрашиваете Блютегеля?

Ульрика продолжала смотреть на дворецкого.

— Почему вы взяли двух летучих мышей? Почему? Зачем нужны две мыши, если надо отправить одно сообщение?

Старик открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Я… я могу объяснить. Я…

Но он больше ничего не сказал. Только затрясся.

Фон Мессингхоф шагнул к нему.

— Блютегель?

Дворецкий спрятал лицо в ладонях и упал на колени.

— Мне жаль, господин. Мне жаль.

Разъяренный фон Мессингхоф схватил старика за грудки, одной рукой оторвал его от земли и заглянул в его глаза.

— Почему?

Глава 29

ГЕРОЛЬД КОРОЛЕВЫ

— Вы — вы нарушили обещание! — завопил Блютегель. — Вы сказали, что будете обращаться с ним как с собственной кровью! — Старик бессильно толкнул фон Мессингхофа. — А сделали его своим псарем!

Граф продолжал сверлить дворецкого пылающим взглядом.

— И поэтому вы предали меня? Загубили рождение Сильванской Империи потому, что я поставил вашего сына на место, которого он заслуживал? Дурак! Никто не становился аристократом ночи за один виток человеческой жизни! У меня была целая вечность, чтобы взрастить его! А вы ожидали при жизни увидеть, как он становится моим фаворитом?

— Мне сказали, вы вообще не возвысите его, — всхлипнул Блютегель. — Мне сказали, что он для вас — помеха, которую вы уничтожите, как только я умру!

Судя по гримасе, на миг исказившей лицо фон Мессингхофа, именно это он и намеревался сделать. Граф встряхнул Блютегеля.

— Вам сказали? Кто?

— Леди, — пролепетал дворецкий. — Графиня. Она сказала, ламии исполнят обещание, не сдержанное вами. Сказала, что, как только вы потерпите поражение, Рукке станет правителем всей Сильвании. Не просто ее сыном, а князем! Князем крови!

Фон Мессингхоф прикрыл глаза, по-прежнему не отпуская дворецкого.

— Вы дурак, Блютегель. При дворах Ламии правят лишь женщины. Она солгала вам.

— Только не графиня. Она обещала.

— Она пила вашу кровь, — фыркнул граф. — Я чую. — Он крепче стиснул ворот старика, так что Блютегель закашлялся, задыхаясь. — Скажите мне одно, прежде чем я убью вас. Как они добрались до Амбосштейна вовремя? Я обнародовал конечный пункт назначения лишь вчера на закате. Они не могли добраться сюда из Нульна за четыре часа. Такое путешествие занимает дни.

Блютегель засмеялся — захихикал тоненько, придушенно.

— Белый король!

Граф еще раз тряхнул его.

— Что? Говорите внятно!

Блютегель закашлялся. Захрипел:

— Вы поступили очень разумно, граф, не сказав нам, куда мы идем. Но, произведя свои расчеты, вы оставили на карте шахматные фигуры. Белый король стоял у Амбосштейна. Я знал, куда мы отправимся, еще до того, как мы покинули Штирвудский лес два дня назад.

— Двух дней все равно недостаточно, чтобы добраться из Нульна вовремя.

— Да, но ламии уже ждали у Аршеля, думая, что вы нападете там. Всего ночь — и они уже у Амбосштейна. В последний раз я сообщил им только окончательную расстановку.

Фон Мессингхоф зарычал и отшвырнул Блютегеля, так что тот с глухим стуком ударился спиной и затылком о переборку — и со стоном сполз на палубу.

— Вот мне расплата за доверие к людям. — Граф перешагнул через старика, выпуская когти. — В итоге они всегда идут против тебя.

Он замахнулся, собираясь располосовать горло Блютегеля, но тут за спиной его еле слышно просипели:

— Нет, господин. Пожалуйста.

Ульрика, фон Мессингхоф и другие обернулись. Рукке присел, морщась, опираясь на изувеченную руку, — и смотрел на своего человеческого отца единственным оставшимся глазом.

— Позвольте мне убить его, — прошептал он хрипло, словно у него было перерезано горло. — Он больше, чем кто-либо, виноват в том, что случилось со мной.

Блютегель вскинул голову.

— Нет, Рукке, — выдавил он дрожащим голосом. — Я же говорил тебе не лезть, держаться подальше…

Фон Мессингхоф глянул сверху вниз на молодого вампира.

— Вы убьете своего отца?

— Вы — мой отец, — выдохнул Рукке. — И я докажу, что достоин быть вашим сыном.

Граф секунду задумчиво смотрел на него, потом пожал плечами и пинком подтолкнул Блютегеля ближе к Рукке. Юноша, как наполовину раздавленный паук, заполз на отца и открыл изувеченный рот.

— Пожалуйста, Рукке, — всхлипнул старик. — Я сделал это ради тебя. Я пытался тебя спасти.

В раздробленных челюстях Рукке едва ли остался хоть один целый зуб, но он все равно прокусил шею Блютегеля, терзая плоть зазубренными пеньками. Старик кричал и лягался, но Рукке прижимал его к доскам и пил, чавкая, как старая карга, хлебающая суп, и на палубе под ними расплывалась кровавая лужа.

Отилия и Лассариан с отвращением отвернулись, но Ульрика не могла отвести взгляд. Она видела, как слабеет сопротивление Блютегеля, как начинают затягиваться раны Рукке — все, кроме самых серьезных; рука, лицо, опаленный скальп оставались омерзительно-влажными.

Фон Мессингхоф смотрел на этих двоих угрюмо и печально.

— Вы с самого начала были ошибкой, — тихо произнес он. — Обращенный из жалости, а не по любви. А теперь вы совершили преступление, не подлежащее искуплению. Ваш отец был хорошим человеком — вы бы таким никогда не стали, но ваше трудное положение вынудило его повернуть против меня. Из-за вас я потерял его.

Рукке, поглощенный кормежкой, похоже, ничего не слышал.

Граф вздохнул и обнажил меч.

— Я признаю свою вину, и вы столь же невинны в своих преступлениях, как щенок, прогрызший дыру в ботинке, но ошибку надо исправить, а смерть вашего отца — отмстить.

Эти слова вроде бы проникли в затуманенный кровью мозг Рукке. Он оттолкнулся от трупа отца, встал на колени и уставился на фон Мессингхофа уцелевшим глазом.