Ульрика-вампир. Трилогия, стр. 203

Ульрика кивнула. В отцовских землях дела обстояли точно так же.

— А потом, когда с нас нечего стало брать, нам пришлось отдавать самих себя, чтобы выжить. — Он ощерился. — Вот тогда Империя обратила наконец на нас внимание. Нас, заклеймив конокрадами и бандитами, погнали с наших земель на юг, на Жуткие Склоны, где вести хозяйство невозможно, там и не растет-то толком ничего. Вот мы и стали теми, кем нас называли: бандитами, ворами, а то и похуже — и потихоньку перебрались через Штир в Сильванию, когда началась охота.

Он кивнул в сторону лагеря.

— Тогда-то графья и нашли нас. Их вассалы живут в страхе перед ними, у них ни ума, ни воли — рабы есть рабы, верно?

— Верно.

— Вот им и потребовался кто-то, кто не станет бухаться перед ними на колени. А тут — вот они мы. Они платят, мы деремся. Все просто.

— Что ж, — сказала Ульрика, — надеюсь, когда они победят, останется что-то, на что можно будет потратить деньги.

— Если они победят, — фыркнул Шталекер — и нахмурился. — Вы вроде как тоже этого не особо хотите?

Ульрика пожала плечами.

— Я здесь, чтобы мстить. Хочу, чтобы мой клинок покраснел от крови. Остальное неважно. — Внезапно разозлившись, она развернула Ясим, вогнав ей шпоры в бока. — Увидимся в лагере, — крикнула она и пустила лошадь во весь опор.

Моргентау прибыл следующим вечером. Солдаты маршировали весь день, неся своего командира в гробу. Боевой отряд Моргентау был невелик, но грозен. Двести людей-копейщиков, тридцать тяжело вооруженных всадников-умертвий, столько же Кровавых Рыцарей и сонм призрачных зыбких фигур, скрывавшихся в тенях под деревьями и испускавших такой леденящий холод, что даже закаленные ветераны Шталекера жались ближе к кострам.

Счастливым это воссоединение едва ли кто-то рискнул бы назвать. Кодреску вышел из палатки, только когда грузные, облаченные в доспехи носильщики опустили гроб с Моргентау на землю, сдернули с него траурный покров и открыли крышку.

Вампир, поднявшийся из гроба, выглядел так, будто у него в роду были стригои: лысый, бесформенный, чудовищно уродливый, хотя он и приложил немало усилий, чтобы скрыть это одеждой. Его красно-золотые доспехи имели чрезвычайно широкие наплечники и рукавицы с огромными раструбами, при помощи которых он пытался скрыть сгорбленные плечи и слишком длинные руки, а лицевая пластина шлема изображала лицо благородного бога. К сожалению, шлем глушил голос, так что головной убор пришлось снять, открыв сморщенное безносое лицо с огромными клыками, торчащими вверх изо рта, напоминавшего кинжальную рану. Но хуже всего были глаза — выпученные, розово-красные очи кролика-альбиноса. Фон Мессингхоф назвал его самым искусным тактиком среди предателей — но и наименее здравомыслящим.

— Непокорный дурак, — прорычал Кодреску, когда вампир склонился перед ним. — Разве я не велел вам оставаться и ждать?

— Я не посмел, милорд. — Голос Моргентау напоминал шуршание рвущегося пергамента. — Я не мог больше притворяться. Когда я стоял рядом с этим болтливым слабаком, мне только и хотелось, что перерезать ему глотку. Если бы я остался, я все равно бы выдал себя.

Глаза Кодреску вспыхнули.

— И вы оправдываете свое неподчинение неспособностью себя контролировать? Да вы слабее его!

— Дайте мне битву, и я покажу, слаб я или нет! — воскликнул Моргентау. — Он интригует, юлит, просит подождать — и вы делаете то же самое. Я пришел в Империю, чтобы драться! А не сидеть в Штирвудском лесу, суча пряжу. Я хочу сражаться!

Кодреску ухмыльнулся.

— И как мне доверять вам в битве, если вы не выполняете простейших приказов? — спросил он. — Откуда мне знать, что вы не рванете прочь с поля боя при первой же провокации, оставив мой фланг незащищенным?

— Я сведущ в искусстве боя! — надменно провозгласил Моргентау. — И не нуждаюсь в поучениях…

— Мне следовало бы скормить вас Волчьему Клыку за ослушание, — сказал Кодреску, поглаживая свой древний меч. — Но я не стану бессмысленно убивать повелителя ночи. Я только утолю жажду. Обнажите шею.

Моргентау, не веря, уставился на него.

— Что⁈ Что вы сказали⁈

— Вашу кровь надо охладить. — Кодреску шагнул к нему. — А вашу преданность — укрепить. Таким способом мы достигнем и того и другого.

Моргентау зарычал и отпрянул, потянувшись к мечу.

— Вы не мой господин. Я не подчинюсь вам. Если хотите моей крови — ее придется отвоевать.

Кодреску сделал еще шаг. Рука его не коснулась меча, но драгоценное навершие словно засияло ярче от желания.

— Я ваш командир, а вы стоили мне времени и преимущества. Если не обнажите шею передо мной, то утолите голод Волчьего Клыка, а ваше войско возглавит кто-то другой. Выбирайте.

Моргентау сглотнул, его розовые глаза метнулись в сторону толпы, наблюдавшей за разворачивающимся представлением.

— Вы унизите меня перед всеми? Перед моими людьми?

— Вы сами унизили себя своим блеяньем. Стоять!

Моргентау застыл, стискивая эфес меча, и Кодреску сделал последний шаг к нему. По дрожанию напряженных пальцев на рукояти Ульрика видела, что Моргентау обдумывает атаку, но что-то — то ли магнетизм Кодреску, то ли его репутация дуэлянта — останавливало его, и через мгновение он уронил руку, склонил голову и подал своим носильщикам знак. Двое из них сноровисто сняли с хозяина замысловатый подбородник, и Моргентау подвернул ворот расшитого золотом камзола.

— Вы лишаете меня достоинства, милорд, — сказал он, поворачивая голову. — Я этого не забуду.

Кодреску выбросил вперед руку — быстрее, чем Ульрика смогла разглядеть, рывком притянул Моргентау к себе и вонзил клыки в обнаженную шею, как волк, раздирающий лань. Моргентау взвизгнул от страха, забился, но Кодреску стиснул его в медвежьих объятиях, не давая пошевелиться, и жертва затихла.

Ульрика смотрела, завороженная и потрясенная. Случалось, что один вампир пил из другого — во время любовного акта, например, когда они делились кровью, силой и удовольствием. Но сейчас происходило совсем другое. Подавив страх жертвы, Кодреску питался спокойно, будто врач, изучающий рану, и содрогался Моргентау скорее от стыда, чем от наслаждения, — хотя, возможно, и от того, и от другого. Это было доминирование, чистое, простое откровенное — вожак стаи на глазах других волков подчинял выскочку.

Ульрика не испытывала особой симпатии к Моргентау. Хотя его желание действовать можно понять, он правда сделал глупость — и заслужил наказание. Но в то же время Кодреску тоже поступал неразумно. Хороший лидер не выставит подчиненного слабаком перед его людьми. Кодреску сейчас не укреплял армию, а только тешил свою гордыню. Ульрика начала понимать, почему фон Мессингхофу, которого напыщенные волки считали слабым, поручили командовать сильванскими силами вторжения. И все-таки — повторяя слова Моргентау — Ульрика присоединилась к сильванцам не для того, чтобы плести паутину интриг в лесу. Она присоединилась к ним, чтобы бегать с волками, а Кодреску как раз волк.

Закончив есть, генерал оттолкнул Моргентау, так что тот почти без сознания упал в гроб.

— Уберите его, — велел Кодреску носильщикам. — Выступаем через час.

Солдаты генерала начали сворачивать лагерь в тот момент, когда появились разведчики Моргентау, так что приготовились заблаговременно, а силы Моргентау по-прежнему оставались в строю, что позволяло объединившейся армии двинуться в путь еще до захода солнца. Но за скорость пришлось расплачиваться. Немертвые рыцари Моргентау скакали, не жалуясь, а вот вымотанные после дневного перехода люди падали прямо на тропе.

Кодреску, вместе с Ульрикой разъезжающего туда-сюда вдоль шеренги, проверяя маршевый порядок, это, казалось, не волновало. Его лошадь топтала рухнувших копейщиков копытами, а он даже не оглядывался.

— Вас не волнует уменьшение численности войска? — поинтересовалась Ульрика.

— Скорость важнее, — ответил Кодреску. — Мы уже опаздываем на день. Я должен захватить монастырь и город, обслуживающий его, поднять их мертвецов, вернуться в Штирвудский лес и атаковать фон Мессингхофа прежде, чем он нападет на Карла-Франца. Моргентау и так задержал меня. Я не позволю его пушечному мясу задавать мне темп.