Ульрика-вампир. Трилогия, стр. 187
Откинувшись на спинку сиденья, Ульрика перевела дух, посмотрела на Фамке — и с трудом сглотнула подкативший к горлу комок. Лицо ее, выглядывавшее из-под тяжелого кожаного пальто охотника на ведьм, превратилось в черный сморщенный череп. Зубы обнажились до самых десен, сожженная кожа растрескалась и лохмотьями слезала с запеченного мяса. Ульрика сочла бы подругу мертвой, если бы не слабое болезненное шипение, которое она издавала каждый раз, когда карету подбрасывало на ухабе.
Ульрика протянула руку, чтобы дотронуться до плеча Фамке, но замерла. Любое прикосновение наверняка причинит ей боль. Тогда она просто наклонилась ниже и прошептала:
— Пожалуйста, не умирайте, Фамке. Я везу вас домой.
Фамке не ответила.
Ульрика направила кучера к служебному проходу за особняком Гермионы, велела ему подождать, снова завернула Фамке в пальто и взяла ее на руки. Фамке мучительно вскрикнула, и глаза ее, подернутые белым туманом, распахнулись. Однако Ульрику она, кажется, узнала.
— Сестра. — Голос ее напоминал шуршание мертвой листвы под ногами. — Сестра, я сделала, как вы сказали.
Осмотрелась, прежде чем идти домой. Никого не было. Никого!
— Простите, Фамке, — пробормотала Ульрика, снова проглатывая комок. — Они, должно быть…
— Они пришли. Они знали, что я там. Шлюхи и охотники. Они знали!
— И я убью их, — пообещала Ульрика. — Всех до единого. Вы будете отмщены.
Фамке, кажется, не слушала. Она вновь прикрыла глаза, и кожа ее растрескалась еще больше, потому что лицо горестно скривилось.
— Лучше бы…
— Да?
— Лучше бы я никогда не встречала вас, — прошептала она. — Лучше бы я никогда не покидала свою госпожу.
Свинцовая тяжесть навалилась на Ульрику, руки ее задрожали.
— Но… но, Фамке…
Голова Фамке утонула в глубине просторного пальто, напряженное обугленное тело обмякло. Она снова потеряла сознание. Ульрика едва не встряхнула ее, чтобы разбудить и потребовать объяснений, но сейчас явно было не то время.
Она выпрыгнула из кареты, отнесла Фамке к задним воротам и позвонила в звонок вызова персонала. Солнце безжалостно струилось на ждущую Ульрику, поджаривая сквозь шляпу и пальто голову и плечи, но она терпела. Она не спасла Фамке — и потому заслужила боль. Заслужила, потому что сказала ей идти домой одной. Ей следовало оставаться рядом! Защитить Фамке!
Наконец в служебной двери открылось маленькое окошко, из которого встревоженно выглянул один из статных кавалеров Гермионы.
— Что здесь нужно охотнику на ведьм?
Ульрика чуть приподняла шляпу:
— Я Ульрика, подопечная Габриеллы. Со мной Фамке. Она тяжело ранена. Откройте. Ее надо убрать с солнца.
Мужчина удивленно моргнул, потом оглянулся на дом.
— Секунду, — сказал он и пустился бежать.
Ульрика выругалась. Красавчик собрался за подкреплением. Будет драка — а Фамке так и останется лежать в пыли, без присмотра…
— Дурак! Она умирает!
Шаги не остановились.
Ульрика заскрипела зубами от досады. Нужно уходить. Только тогда они позаботятся о Фамке. Она опустила Фамке на землю в тень возле ворот и повернулась к вознице, с ужасом наблюдавшим за каждым ее движением.
— Плащ, — приказала она, щелкнув пальцами.
Он замешкался лишь на мгновение, потом снял плащ и протянул ей. Она набросила плотную ткань на Фамке, начала подтыкать полы, но раздавшиеся за воротами голоса и шаги помешали. Слуги возвращались.
Ульрика склонилась над Фамке.
— Сестра, — шепнула она. — Обещаю. Я не вернусь, пока не убью всех причинивших вам боль.
Фамке не ответила. Она лежала под плащом и пальто, неподвижная и безмолвная, как мертвая. Ульрика в последний раз взглянула на подругу, развернулась и прыгнула в экипаж.
— Гони! — рявкнула она. — Обратно, в Фаулештадт. Быстро!
Кучер стегнул лошадей, и карета покатилась как раз в тот момент, когда задние ворота особняка распахнулись, выпуская группу кавалеров.
Последние слова Фамке рвали сердце Ульрики всю дорогу, пока карета, проехав под Высокими воротами, грохотала по Нойштадту.
«Лучше бы я никогда не встречала вас».
Фамке можно понять. Если бы она не встретилась с Ульрикой, она никогда бы не покинула безопасность дома Гермионы, чтобы предупредить подругу о Касилле и ламиях-наемницах. Не согласилась бы бежать с Ульрикой, не попыталась бы жить самостоятельно, без защиты сестринства. И никогда бы не отправилась в город одна, выполняя просьбу Ульрики.
Ульрика скорчилась на скамье, всхлипывая и царапая себя когтями, снова и снова вспоминая сожженные волосы и обугленное скелетоподобное лицо Фамке. Это она виновата, что подругу сожгли. Она, Ульрика, опытная, она совершила путешествие в Праагу и обратно без закрытого экипажа и без кавалера, которым можно питаться. Она знала, как выживать в мире людей. Ей следовало присматривать за Фамке. Как она могла оставить ее в одиночестве? Дура, безмозглая дура!
Худшая же из глупостей, как ей теперь казалось, это то, что она думала, что в людях есть хоть что-то хорошее. Конечно, они ведь сама доброта, если считают, что ты — один из них. Они пригласят тебя в дом, накормят, помогут, станут сражаться рядом с тобой, но в момент, когда ты хоть чуточку покажешься им «иным», проявишь хоть малейшие признаки другой породы, другой нации, да даже если ты просто из другой деревни — их страх перед неизвестностью возьмет верх. Они заклеймят тебя врагом, монстром, демоном, они позовут охотников на ведьм, не дав себе даже труда разобраться, хорош ты или плох, благороден или развращен, герой ты или злодей. Им плевать. Ты — иной, а значит, тебя надо сжечь. И как только она могла думать, что хоть кто-то из них стоит спасения?
Когда карета прогрохотала по Большому мосту, Ульрика увидела сквозь щель в задернутых занавесках ржаво-черную Железную Башню охотников на ведьм в полумиле к востоку, бронированным кулаком торчавшую из каменистого острова посреди Рейка. Там располагалась их тюрьма, их камеры пыток, их штаб-квартиры. Ульрика свирепо ощерилась, обнажив клыки. Шенк, наверное, где-то там. Как бы ей хотелось поохотиться на него в темных коридорах башни, на него и всю его прогнившую братию, и выкрасить стены их кровью.
— Фаулештадт, охотник, — сообщил кучер, когда они доехали до конца моста. — Могу я теперь вернуться к своему хозяину? Я…
— Нет! — гаркнула Ульрика. — В доки, к «Смеющемуся медведю». И поезжай медленно.
Скоро она отомстит охотникам на ведьм, но есть другие, которые должны умереть первыми.
Сперва Ульрика испугалась, что не найдет их. Шлюхи и селезни — они как вампиры, по крайней мере в одном — выходят только по ночам. И, конечно, ночь у них выдалась долгой — пока привели охотников на ведьм к Фамке, пока глазели, как она горит… Но потом Ульрика их увидела: блондинку, Малиновую и их селезня. Они сидели в компании других обитателей Фаулештадта, лавочников, разносчиков, гангстеров, и, похоже, излагали возбужденной толпе историю своих подвигов.
— Останови тут, — велела Ульрика.
— Охотник на ведьм, — взмолился кучер. — Пожалуйста. Я…
— Останови тут!
Карета остановилась в квартале от сборища.
— Теперь давай фонари. Зажги их и передай мне.
— Да, охотник, — уныло откликнулся возница.
Минуту спустя трясущаяся рука сунула в окно два горящих каретных фонаря. Ульрика взяла их и поставила на пол, после чего вновь вернулась к наблюдению за проститутками. Время шло. Боль возвращалась. Лицо Ульрики сплошь покрылось волдырями солнечных ожогов, столь же болезненные пузыри вздулись на правой руке, куда попала святая вода, и контрапунктом тупо пульсировала пулевая рана в бедре. Торопясь доставить Фамке в безопасное место, она толком не подкрепилась и теперь была голодна и слаба, а еще ее тошнило от перегрева. Но она опять-таки это заслужила и приветствовала боль, как кающийся грешник приветствует хлыст. Она надеялась, что физическое страдание приглушит агонию сердца.