Ульрика-вампир. Трилогия, стр. 178

— Вы здесь родились? — недоверчиво спросила Ульрика. Ей казалось невозможным, что такая красота могла появиться из такого уродства.

Фамке кивнула.

— И я по-прежнему жила бы здесь, если бы отец не продал меня одному из кавалеров леди Гермионы. Тот рассказал ей обо мне — и она меня забрала.

Они добрались до нижнего этажа, и Ульрика выглянула наружу, проверяя, нет ли поблизости ламий. Улица — немногим отличающаяся от грязной канавы между зданиями — оказалась уже тамбура, в котором стояла вампирка, и темно там было так же. С обеих сторон улица изгибалась, так что разглядеть что-либо находящееся дальше чем в двадцати шагах было невозможно; повсюду, точно крысы вдоль плинтуса, сновали сгорбленные фигуры. Издалека неслись звуки яростной ругани, буйного веселья, свирепой драки, но ламии никак не проявлялись.

— Сюда. — Фамке указала направо.

Двинувшись за ней, Ульрика глянула вверх, опасаясь заметить кружащую над головой женщину — летучую мышь, но Фамке не соврала. Увидеть отсюда ночные небеса не представлялось возможным. Промежутки между зданиями на высоте сужались, каждый следующий этаж прижимался к соседу теснее, чем предыдущий. Кроме того, от стены к стене тянулись балконы, навесы, бельевые веревки, дощатые мостки, образуя беспорядочный многослойный потолок, сквозь который проглядывали лишь крохотные рваные лоскутки неба.

— Отлично, — заметила Ульрика. — Спорю, я могла бы ходить тут даже днем.

Фамке скорчила гримасу.

— А я — нет. Я сгораю даже в последних закатных лучах. Лежащее на мне проклятье тяжелее, чем у большинства, — так говорит леди Гермиона. — Она пожала плечами. — Впрочем, неважно. Я знаю тут сотни мест, где можно переждать день.

После еще нескольких поворотов, спустившись по щербатой каменной лестнице, Фамке вывела Ульрику на улицу чуть пошире прочих. Когда-то она могла быть здешним главным проспектом, но за многие годы верхние этажи возвышающихся по обе стороны трущоб надстроились, расширились и прижались друг к другу настолько, что улица казалась теперь подземной пещерой, и лишь зигзагообразная расщелина между стенами пропускала скудные лучи лунного света.

Ульрика испугалась, что и этой бреши может оказаться достаточно для крылатой наблюдательницы, но зря — на земле их было вовсе не видно, поскольку от стены до стены пространство заполнял блошиный рынок всяческого разношерстного барахла и растянутые над каждой стойкой засаленные навесы перекрывали друг друга, как тряпочки на лоскутном одеяле.

Ступив под эти «своды», глядя на хаос суетливой, освещенной факелами торговли, Фамке всхлипнула.

— Что-то не так? — обеспокоилась Ульрика.

— Я дома. — Ламия с трудом сглотнула. — Я дома.

Повода для ностальгии Ульрика, честно говоря, не увидела. Лавочники, прилавки, покупатели и их одежда — все выглядело так, словно долго мокло в сточной канаве, а потом сушилось на солнце. Все лица осунулись и носили следы болезней, у многих продавцов и клиентов недоставало зубов, глаз и даже ушей — больше, пожалуй, чем увидишь в полевой операционной. Продаваемые товары были грязными и разбитыми: треснувшие тарелки, щербатые чашки, ломаная мебель, штопаная одежда, мясо и овощи, наводящие на мысль о том, что их соскребли с брусчатки рынков получше после долгого жаркого дня. Ульрика побывала в десятках городов Империи и Кислева, но нигде не видела столь жалкой трущобы. Но, наверное, дом есть дом. Фамке-то определенно так считала.

— Сюда я пришла, сбежав от отца, — рассказывала она, петляя в лабиринте прилавков. — Тут жил еще мальчик Хэм, и девочка Ретта, и другие. Мы могли бегать повсюду, таскать вещи, играть в кошки-мышки с торговцами. Это было весело. — Она указала на общественный колодец, выглядящий так, словно им не пользовались целый век. — Этот колодец служил границей. Все, что по ту сторону, принадлежало банде Конюхов. Мы все время дрались с ними. — Она ухмыльнулась. — Ну, Хэм и другие дрались. Я только швыряла камни.

Один из прилавков привлек ее внимание.

— О! Фрау Нефф все еще здесь. У нее всегда были лучшие пирожки. Вчерашние, из хорошего магазина на Гандельштрассе. Мы грабили ее, бедняжку.

Фамке шагнула вперед, словно собираясь заговорить со старухой — сморщенной каргой, перед которой лежало несколько заплесневелых, усиженных мухами пирожков.

Ульрика схватила подругу за руку.

— Вы уверены, что разумно возобновлять знакомство?

Фамке остановилась, лицо ее вытянулось.

— Я… нет. Нет, конечно, нет.

Ульрика кивнула в сторону мужчины, который продавал деревянные колья, связки чеснока и крохотные значки в форме молота Зигмара.

— Паника добралась и сюда. Нам лучше держаться особняком, пока…

Она застыла, заметив движение на дальнем конце улицы: всего лишь мелькание темных волос, блеск на эфесе рапиры среди леса прилавков и навесов, но этого было достаточно.

— Ламии, — прошептала она. — Они здесь. Выберите одно из своих укромных местечек — и уходим.

Фамке кивнула и попятилась за навес, подальше от глаз Касиллы и ее мечников, потом поманила Ульрику к арке между двух зданий с восточной стороны. Пройдя через нее, они оказались в ветвящемся лабиринте улочек, дворов и тупичков, столь запутанном, что Ульрика уже после третьего поворота отказалась от попыток запомнить дорогу.

Наконец они остановились у доходного дома, выглядящего точно так же, как и остальные, только передняя дверь его оказалась заложена кирпичами, и к полному обрушению он, похоже, был ближе соседних. Фамке покрутила головой, озирая узкую улицу, — и быстро зашагала по совсем крошечному проулку слева. За темной аркой, пронзившей стену здания, обнаружилась лестница, ныряющая вниз, к двери подвала.

— Где мы? — спросила Ульрика, когда они спустились.

— В черной гостинице Матушки Прорухи, — ответила Фамке. — Нора для тех, кому нужно залечь на дно. Если заплатишь, она не задаст вопросов — и не даст ответов. Я… я как-то пряталась тут от отца, пока не смогла заплатить.

Фамке стукнула в дверь: один раз, потом два, потом еще три. Кирпич в стене возле двери исчез, втащенный внутрь, и в отверстии появились глаза.

— Че хоть? — осведомился грубый голос.

— Комнату.

Глаза осмотрели Фамке с головы до пят, оценили качество ее одежды и сравнительную чистоту плаща.

— Уверена, че не дворец, фройляйн?

Фамке вздохнула и откинула капюшон.

— Тряпки — фуфло, болван. Я с Лоскутного Двора. Впускай.

Глаза заморгали: Фамке, точно вуаль, отбросила изысканную речь, вернув голосу резкие акценты своей юности. Кирпич встал на место, а секунду спустя засовы отодвинулась, и дверь открылась. Кряжистый, покрытый шрамами старик ухмыльнулся и отсалютовал Фамке с Ульрикой, жестом пригласив их войти.

— Звиняй, крошка. Выглядишь той еще штучкой. Матушка в будке. Спроси ее о вписке.

— Лады.

Фамке первой прошла по выложенному кирпичами коридору, который вывел их в большую комнату с низким потолком, чем-то напоминавшую зал таверны, только без тамошнего веселья. Здесь стояли столы и лавки, витал запах скверного пива и еще более скверной еды, смешанный с чадом ламп, свисавших с почерневших дубовых балок, но немногочисленные мужчины и женщины, сидевшие на скамьях, переговаривались тихим шепотом или вовсе молчали.

Фамке и Ульрика, направившиеся к оконцу в дальней стене, притягивали к себе все взгляды. Ульрике это не понравилось. Что видят глаза, о том могут рассказать языки. Ей хотелось развернуться и уйти, но это мир Фамке — и она, верно, знала, что делает.

Окошко напоминало будку кассира в построенном гномами банке — окруженное крепкими стенами, перегороженное толстыми прутьями, со щелью в самом низу, через которую можно передать что-нибудь мелкое. За окошком сидела, покуривая трубку, сгорбленная старуха в грязной ночной сорочке. Вонь табака и джина просачивалась сквозь решетку как ночной туман.

— Ну-ка, кто это? — спросила она, щуря слезящиеся глаза. — О, это же крошка Фамке. Утопите меня, если ты не стала еще милее прежнего, дорогуша.