Ульрика-вампир. Трилогия, стр. 166
— Сестринство знало о существовании этих катакомб, когда покупало дом? — шепотом спросила Ульрика у Фамке.
— Именно поэтому его и выбрали, — ответила та, — хотя продавец как раз ничего не подозревал. — Взгляд ее скользнул по алтарю, по начертанным на колоннах символам. — Мы не первые, проливающие кровь в этих залах, это точно.
Ульрика поморщилась, вспомнив кровавые ритуалы поклонников Хаоса, с которыми она сражалась в Прааге, потом постаралась стряхнуть беспокойство. Что бы здесь ни было раньше, теперь это парламент, шумный совет королев ночи, и Фамке права — на каменных скамьях расположилось определенно больше ста ламий.
Но голова Ульрики закружилась не от количества, а от безумного их разнообразия. Ее ограниченный опыт позволял знать, что сестры бывают молодыми и старыми, миловидными и неотесанными, невозмутимыми и свирепыми, но при этом все они выглядели людьми — по крайней мере, большую часть времени. Однако среди собравшихся здесь хотя и было ожидаемо много гордых красавиц и царственных аристократок, но встречались и те, кто, похоже, отбросил все условности цивилизации относительно одеяний и манер, а также те, кто вовсе отказался от человечности.
В первом ряду раскорячилась женщина огровских габаритов, абсолютно нагая, со слипшимся, затвердевшим от крови пучком волос на бритом черепе и спиралями запекшейся сукровицы, украшающими раздутые груди и выпирающий живот. Грациозная чернокожая сильфида со сложенными руками-крыльями летучей мыши восседала на сломанной колонне за последним рядом, наблюдая за заседанием мечущимися красными глазками. Иссохший труп в свадебном платье времен Зигмара лежал неподвижно в стоящем на полу древнем гробу. Ульрика сочла бы покойницу по-настоящему мертвой, если бы у гроба не стояла на коленях скованная дрожащая рабыня, на спине которой парящий стилет вырезал кровавые слова, которые вторая рабыня читала вслух, потом дожидалась, когда раны затянутся, и снова читала уже новые слова, начертанные поверх старых. Девочка лет восьми сидела на спине огромного безглазого и безухого раба; ее рыжие волосы почти подметали пол. По верхнему ярусу прогуливалась фигура столь странная, что Ульрика даже не поняла, принадлежит ли она живому существу. Это могла быть женщина, полностью «упакованная» в тончайшие золотые доспехи, а мог быть и сложный золоченый механизм. Ульрика не видела кожи в местах стыков, не видела глаз за ляпис-лазурными пуговицами, украшающими переднюю часть шлема. И рот у существа был как у куклы чревовещателя — на петлях, клацающий клыками из слоновой кости, с рубиновыми губами — между прочим, из настоящих рубинов.
Но эти странные личности казались всего лишь самыми необычными в спорящей толпе. И без них каждый поворот головы расширял представления Ульрики о ламийском сообществе. Тут присутствовали воинственные ламии в полированных кирасах и ученые ламии в черных мантиях некромантов. Звероподобные ламии, больше похожие на волчиц, чем на женщин, и ламии в плащах и вуалях, угнездившиеся в паутине теней. Ламии в балахонах и головных уборах жриц древней Нехекхары и ламии в мехах и коже, которые выглядели бы очень уместно среди курганских кочевников.
Посреди всего этого Ульрика заметила наконец ламий Нульна: графиню Габриеллу, леди Гермиону, мадам Матильду. Габриелла и Гермиона оделись как обычные богатые и респектабельные аристократки — в зеленовато-голубое и бордовое соответственно, а Матильда, как всегда, облачилась в черное и выглядела так, словно только что вылезла из постели после бурной ночи. Гермиона стояла на покрытом кровавой коростой алтаре. Глаза ее горели, миловидное лицо искажал гнев — она пыталась криком призвать присутствующих к порядку. Габриелла и Матильда, напряженные, в боевой готовности, сидели бок о бок в переднем ряду молча, наблюдая и вслушиваясь.
При виде Габриеллы Ульрика задохнулась от переполнивших ее эмоций и едва не бросилась к ней сломя голову. Однако проталкиваться сквозь толпу ей совсем не хотелось, так что пришлось следовать за Фамке кружным путем.
— Мы не сможем двигаться дальше, пока не искореним предателей в наших рядах! — кричала Гермиона.
— И кто будет искоренять? — спросила мертвенно-бледная карга в высоком воротнике. — Вы? Разве не погибли здесь четыре ваши сестры? Откуда нам знать, что это не вы отправили их на смерть?
— Совет надо назначать! — заявила красавица в простом белом платье. — Мы должны иметь право голоса!
— Сестринство — это иерархия! — выкрикнула рабыня женщины в гробу, прочитав надпись на спине своей товарки. — Править должны старшие!
— Голосование — для слабаков, — прорычала «огриха». — А старшие — дряхлые! Давайте мы этим займемся!
— Отлично, Юсила. — Из задних рядов поднялась женщина в кирасе и уставилась на великаншу, положив руку на меч. Говорила она с эстальским акцентом и выглядела как героиня легенд: статная, гордая, со струящимися черными локонами. — Давайте займемся. Я бы с радостью наконец избавила нас от вашего паскудства.
Толстуха вскочила, потрясая кулаками размером с пушечные ядра; прочие части ее мощного тела раскачивались и подпрыгивали.
— Попробуй, Касилла, и я сверну твой доспех в трубочку вместе с тобой, выскочка и подпевала!
Спутницы Касиллы, четверка воинственных женщин, принялись забрасывать великаншу оскорблениями, другие завопили, пытаясь приструнить их, а третьи заорали, стараясь угомонить вторых.
— Зубы Урсуна, — прошептала Ульрика, когда они с Фамке добрались до дальней стороны круга и начали спускаться к Габриелле. — И давно это продолжается?
— Три недели, — ответила Фамке. — Кто-то прибывает — и все начинается сызнова.
Ульрика покачала головой. Все это напоминало ожесточенные споры Гермионы, Габриеллы и остальных сестер Нульна, когда начались убийства, только в десять раз сильнее. Возможно, оттого-то в каждом городе так мало ламий — окажись их слишком много в одном месте, и они уничтожат друг дружку. Меж тем Касилла и ее бойцы спустились к центру, оказавшись нос к носу — или, точнее, нос к пузу — с гигантским вампиром, а десятки голосов призывали их драться, или сесть и успокоиться, или пойти разобраться на улицу, пока Гермиона стращала всех с алтаря. Покойница в гробу так возбудилась, что ее пишущий кинжал проткнул рабыню до кости.
И вот, когда уже казалось, что собрание вот-вот скатится в полнейшую анархию, ослепительное лунно-белое сияние вспыхнуло прямо над алтарем и оглушительный грохот всколыхнул комнату и сбил Гермиону с ног. Ламии, заслоняя глаза, повскакивали с мест, выставив готовые к бою клинки и когти.
В напряженной тишине послышались мягкие шаги обутых в сандалии ножек. Все головы повернулись на звук, все ошеломленные взгляды застыли на хрупкой темнокожей женщине, выступившей из теней главного входа с торжественной грацией охотящейся кошки. Забранные назад и украшенные бусинами черные волосы не закрывали худощавого лица с резкими чертами, спадая между лопаток тяжелой косой. На вошедшей красовались сандалии с высокой шнуровкой, пурпурная хламида, скрепленная на плече золотой брошью, крупное янтарное ожерелье на шее, браслеты на запястьях — и ничего больше.
Две высокие крепкие женщины с блеклыми глазами норсийских дев-воительниц, в бронзовых шлемах, кирасах и длинных кольчужных юбках, следовали за ней на почтительном расстоянии. Блестящие наконечники их длинных копий размером превосходили руку Ульрики.
Копейщица, шагающая по правую руку от темнокожей госпожи, выступила вперед и под взглядами ламий стукнула оземь тупым концом древка.
— Всем склониться пред Лашмией из Махрака, правительницей Змеиного берега, эмиссаром королевы Серебряного пика, вечносущей богини ночи и крови, Нефераты из Нехекхары.
Столь многословно-тщеславное представление не показалось Ульрике необходимым, поскольку ламии, кажется, узнали женщину, едва оправившись от потрясения, — и принялись со рвением кланяться и делать реверансы.
Лашмия и ее телохранительницы, не глядя по сторонам, спустились к центру комнаты. Гермиона, до сих пор валявшаяся на алтаре, с трудом поднялась, судорожно поклонилась и, спустившись, жестом предложила Лашмии занять почетное место.