Твердь: русская борзая. Дилогия (СИ), стр. 29

— Ты. Забирай сопляков, садись в любую машину и уезжай. На юг, на запад, в Сибирь, к черту на кулички — лишь бы подальше отсюда. И никогда — никогда, ты поняла меня? — не возвращай их на Север. Пусть проживут настолько нормальную жизнь, насколько смогут. Остальные…

— Ты, ты убила моего отца! — перебил меня мальчик звонким голосом. — Я вернусь и тоже уб… убью тебя!

Я склонилась к пареньку, уперев руки в колени:

— Конечно, именно так ты и поступишь. У тебя нет выбора, уж я-то знаю. Но, видишь ли, это не особенно просто — меня убить. Тебе придется много учиться, чтобы вырасти умным, сильным и ловким. А потом уже попытаться исполнить свою жизненную миссию… если никто не подсуетится раньше, тут сейчас много охотников за моей головой нарисуется, знаешь ли. Все, уезжайте! Не знаю, надолго ли еще хватит моей бабской слабости. Остальные! У вас десять минут, чтобы очистить от себя усадьбу, и сутки, чтобы навсегда покинуть Север. Иначе присоединитесь вот к ним, — я кивнула на грузовик с трупами. — Хотите жить — не попадайтесь мне на глаза!

Цивильные брызнули во все стороны, как ошпаренные. Разумеется, досматривать их на предмет позаимствованных у мертвого хозяина серебряных ложечек мне было недосуг, я просто понадеялась, что моя страшилка сработала.

Из гаража выехал внедорожник — по счастью, тетка, которой я всучила детенышей Мезенцева, умела водить. Я махнула рукой, чтобы им открыли ворота. Хотелось как можно скорее отделаться от этой проблемы — пока возбуждение боя не схлынуло и я не стала способна принимать трезвые, взвешенные решения.

Как только внедорожник покинул усадьбу, во двор въехал наш фургон, оставленный в резерве. Из него еще на ходу выпрыгнула Рейка, нашла меня глазами, и что-то в ее лице отмерло. Возле нее мигом материализовался Караш, и они принялись разговаривать о чем-то серьезном. Ну да, мы же захватили владение, значит, Рейка теперь — владетельница не только Пинеги, но и Мезени. Пока, правда, это существовало лишь в нашей картине мира, которую только предстоит еще убедительно донести до соседей, цивильных властей, подрядчиков, контрагентов, царевичей и Моргот знает кого еще… Похоже, настоящий бой за Мезень еще впереди, главные вопросы бойким разматыванием вражеских кишок по кустам не решаются.

Морщась от нахлынувшей боли в избитом теле, я направилась к Рейке с Карашем, когда меня остановил окрик Варга:

— Эй, Гайка! Гля, чего мы добыли! Почти целенькими взяли. Сыграем в «волокушу», пока мясцо свежее?

Я успела обрадоваться, что Варг, хоть и устряпан кровью с ног до кончиков дредов, жив и в превосходном расположении духа. Потом посмотрела на то, что они добыли… вернее, кого. Два мужика в черной форме без знаков различия, такую носила вся местная охрана. Патронные подсумки на поясах не дали ошибиться — дядьки явно были при оружии. Руки уже связаны спереди, и Варг, жизнерадостно гогоча, приторачивал пленного к багажнику своего байка. Другой урук тянул второго мужика к «Рыси».

Я поморщилась. Ненавижу, когда «Рысь» трогают без моего разрешения.

— Давай вдоль забора вокруг усадьбы! — Варг так и лучился энтузиазмом, словно совсем и не выдохся в бою. — Я своего пять кругов живым протащу, а то и все шесть!

Да, измываться над нонкомбатантами урукам не интересно, а вот взятые с оружием в руках — добыча законная.

Паренек, которого привязывали к «Рыси», попытался вырваться, вызывая у зрителей раскаты хохота, потом зацепился взглядом за меня и рухнул на колени:

— Пощади! Семья у меня! Я здесь месяц всего прослужил, ничего супротив твоего рода не сделал!

Второй мужик, постарше, смачно харкнул кровью мне под ноги и осадил товарища:

— Не смей стелиться перед этой дрянью! Ублюдица против закона Государева пошла, уруков вооружила, ей скоро на колесе корячиться!

— Во-ло-ку-ша! Во-ло-ку-ша! — радостно скандировали уруки.

— Гайка, дава-ай!

— Варг, покажи класс!

— Тридцать денег ставлю на Гайку!

— На Варга — сотню!

— Ага, сейчас, калоши надену, — пробурчала я, достала пистолеты и пристрелила обоих пленных. Каждому по пуле в середину груди. В головы метить не рискнула с такой дистанции — очень устала, был велик риск облажаться.

Выкрики смолкли и тут же сменились разочарованным воем. Я махнула на грузовик с телами:

— Прах к праху, мусор к мусору. И сколько я говорила, не сметь трогать мой байк!

Может, это опять бабская слабость, но измывательства над разумными я не любила никогда. Когда по телеку в новостях показывали колесование или сажание на кол — всегда переключала канал. Да, конечно, я знала, что это все — заслуженная кара за тяжкие преступления против Государства, и Государево правосудие не ошибается… при Государях-менталистах в мыслях надо блюсти строжайшую дисциплину. Но смотреть на мучения разумных не любила. Бабская слабость, глупая, но простительная.

Привычно свернула крамольные мысли и попыталась сосредоточиться на текущих делах. Но в башке все путалось, перед глазами плясало цветное марево, каждый ушиб заявлял о себе острой болью, и дышать становилось тяжко: кажется, в ребрах все-таки трещина — и это как минимум. Ноги подкосились — и я опустилась на залитую липкой кровью ступеньку, о чистоте одежды поздновато беспокоиться после всего…

Так, но ведь самое худшее позади? Я истребила род, который покусился на мой род. Ладно, не полностью истребила, но уж как смогла. В основном задача выполнена: те, кто отправил к нам убийц, мертвы, их владение захвачено. Можно идти к папе и доложить, что я сделала все, что должна была!

Вот только… к папе прийти я не могу — и не смогу теперь никогда. Не смогу, потому что он мертв, его больше нет. И что бы я ни сделала, этого не изменишь. Я могу перебить хоть всех владетелей Севера и заодно южных магнатов, захватить под свою руку все юридики Государства, пролить столько крови, что вода в реках порозовеет — а папа так и останется мертвым, и это навсегда. Он никогда не взглянет на меня поверх очков, не спросит, занималась ли я сегодня нейробиологией, не отчитает за езду без шлема, не примется помешивать мед в таежном чае, звеня ложечкой. Мы с Рейкой теперь одни на всем белом свете, потому что папы больше нет.

Почему… я по-настоящему ощутила это только теперь?

Следующее, что помню — я стою на коленях перед крыльцом и не плачу даже, а попросту вою в голос, вцепившись в волосы, уставившись в низкое утреннее небо. Рейка крепко прижимает меня к себе, ее одежда пропитывается грязью и кровь от моей, сестра шепчет:

— Я с тобой. Мы справимся. Вместе мы обязательно со всем справимся.

Глава 15

Я пытаюсь не думать о Лешуконской свадьбе

— Гайка, ты нашла что-нибудь о складах мезенской ртути? — Рейка изо всех сил старалась скрыть раздражение в голосе.

Я коротко тряхнула головой и уставилась на россыпь бумаг передо собой:

— О складах? Слушай, не, пока нет… Щас. Уже ищу…

И принялась прилежно рыться в документах — во всех этих бесконечных купчих, закладных, актах наличия присутствия соответствия… Чесслово, когда я обещала Рейке, что стану во всем ей помогать, представляла себе что-то веселое и легкое, вроде того, чтоб вести армию моторизованных урук-хай под пулеметный огонь. А никак не унылую возню с бесконечными бумагами.

Я мечтала, что как только истреблю Мезенцевых, мы сразу вернемся домой — но тут же навалился ворох срочных дел, и пришлось задержаться в доме людей, которых мы перебили.

Кабинет Мезенцева занимал пол-этажа, шкафы с канцелярскими папками уходили в бесконечность. Здесь были удивительные для века искинов артефакты вроде печатной машинки или старинного телефонного аппарата с причудливо изогнутой трубкой на рычагах, но без наборного диска. Я из любопытства подняла трубку — гудка в ней не было, да и никакой провод к устройству не тянулся.

Пыльная удушающая роскошь бесила нечеловечески. Дома-то мы привыкли обходиться искином, я сама чинила кухонных и уборочных роботов, а здесь все было рассчитано под обслуживание людьми. Но я разогнала прислугу, не желая гадать, кто из них был предан старым хозяевам настолько, чтобы покрошить нам в суп бледную поганку. Теперь хозяйство стремительно приходило в запустение, чему, надо признать, изрядно способствовала толпа уруков на постое. Элитное вино из погребов они прикончили в первый же день и теперь перешли на бырло, которое охотно продавали им деревенские.