Еще один шанс (СИ), стр. 8

Она выдержала паузу и вдруг, почти шёпотом, но с пугающей убедительностью повторила ту же строку:

— О, если б этот… плотный сгусток мяса…

В буфете воцарилась мёртвая тишина. Соня не играла — она транслировала ту самую холодную, выжженную пустоту, которую Элеонора Аркадьевна познала не из книг.

Актёры переглянулись. Вадим медленно сполз со стула, глядя на помощницу буфетчицы так, словно перед ним только что явилась тень отца Гамлета.

— Обалдеть… — выдохнула шатенка. — Вы… вы где-то учились? Кто ваш педагог?

Вадим замер, ошеломлённо переводя взгляд с грязной тряпки в ведре на лицо Сони. Но второй парень — щуплый, в очках с толстыми линзами — вдруг подался вперёд, едва не смахнув стакан со стола.

— Подождите… — прошептал он, и голос его дрогнул от внезапной догадки. — Эта пауза перед «плотным сгустком»… И то, как вы выделили «р» в слове «расчленился» — едва уловимо, на одном выдохе…

Он вскочил, лихорадочно поправляя съехавшие на кончик носа очки.

— Ребята, вы не понимаете! Я видел записи тридцать восьмого года. Это же манера Лидии Кореневой! Да нет… это сумасшествие, такого просто быть не может!

Юная Соня на мгновение стушевалась под пристальными взглядами, но Элеонора Аркадьевна тут же перехватила управление.

— Просто много читаю, — сухо бросила она, подхватывая ведро. В голосе её звенела уверенность, и лишь в глубине глаз мерцала искорка насмешки.

— Не верю! — Очкарик буквально загородил ей путь, его глаза лихорадочно блестели. — Этому не выучиться по книжкам. Это порода! Школа мхатовских «стариков»… Девушка, милая, кто вы? Что вы забыли здесь, в буфете? Ваше место на сцене! — пафосно провозгласил он.

— Я — Соня, — она выпрямила спину, и на мгновение в ней снова проступила та прима, что когда-то заставляла залы замирать одним движением брови. — Помощница бабы Паши. И если я сейчас не домою пол, меня уволят ко всем чертям. Нашей администрации глубоко плевать на Гамлета и его «сгустки мяса».

Она обошла онемевшего парня и с силой опустила тряпку в ведро. Брызги полетели на ботинки Вадима, но тот даже не шелохнулся. Он стоял неподвижно, всё ещё глядя в пустоту, где только что звучал её голос.

— Она врёт, — тихо произнесла шатенка, не отрывая взгляда от удаляющейся Сони. — Вы видели её руки? Она держит эту грязную тряпку так, будто это подножие королевского шлейфа. Вадик, кажется, мы нашли не просто буфетчицу. Мы нашли того, кто вытащит наши задницы из болота ТЮЗа.

На следующее утро Соня поняла: её «инкогнито» дало трещину. Вчерашняя четвёрка не просто поджидала её — они оккупировали дальний столик за полчаса до открытия, выставив перед собой четыре нетронутых стакана копеечного ячменного кофе.

Баба Паша, подперев щёку кулаком, с подозрением наблюдала за этой делегацией.

— Слышь, Софка, — негромко проговорила она, когда девушка вошла в подсобку. — Вон те, вчерашние… Сидят как пришибленные. Спрашивали, когда ты заступишь. Ты чего им там вчера намыла, что они на тебя теперь как на икону пялятся?

— Полы, баб Паш. Просто мыла полы, — сухо отозвалась Соня, затягивая узел фартука.

Она вышла в зал, стараясь не смотреть в сторону «делегации», но Виктор — тот самый очкарик — вскочил так резко, что паркетный пол жалобно скрипнул.

— Софья… — запнулся он, подбирая уважительное обращение. — Простите, не знаю вашего отчества. Мы всё обдумали. Нам плевать, кто вы на самом деле и почему вы здесь. Но то, что вы сделали с текстом вчера… Это была инъекция правды. Мы репетируем «Чайку» для внутреннего показа. Нам нужен глаз. Профессиональный. Безжалостный.

Вадим, вчерашний «верзила-Гамлет», подошёл следом. От его высокомерия не осталось и следа.

— Мы договорились с администратором, — он замялся, пряча глаза. — В часы затишья, когда в театре нет спектаклей, а в буфете пусто, нам разрешили здесь порепетировать. Баба Паша не против, если мы… ну, будем помогать вам с уборкой. А вы бы просто слушали и давали советы. Хоть часик в день. Пожалуйста.

Соня остановилась, держа в руках поднос. Элеонора Аркадьевна внутри неё торжествовала. Это было похоже на возвращение в репетиционный зал. Только вместо бархатных кресел — липкие столики. А вместо труппы — восторженные юнцы, готовые ловить каждое её слово.

— Помогать с уборкой? — Соня иронично выгнула бровь, глядя на холёные руки Вадима. — Что ж, это будет лучшим упражнением на «предлагаемые обстоятельства». Начинайте с тех столов у окна. Тряпки в подсобке. А когда закончите… я, так и быть, послушаю ваш первый акт. Но учтите: я не педагог. Я — буфетчица. И если будет фальшь — пощады не ждите.

Виктор просиял. Так, будто ему только что пообещали главную роль в Большом театре.

Вадим подошёл к столу у окна так, словно это была эшафотная плаха. Он брезгливо взял мокрую серую тряпку двумя пальцами, но под ледяным взглядом Сони тут же перехватил её всей ладонью.

— Тщательнее, Вадим. В искусстве, как и в буфете, не бывает чистых помыслов при грязных декорациях, — бросила Соня, проходя мимо с подносом.

Через десять минут столы блестели, а четвёрка, запыхавшись, сгрудилась в углу. Вадим, всё ещё потирая покрасневшие от дешёвого мыла руки, откашлялся и начал:

— Треплев. Монолог из первого акта. «Она меня не любит…»

Он заговорил, стараясь подавить вчерашний надрыв, но голос всё равно то и дело срывался на театральный шёпот, полный самолюбования. Виктор Костолевский замер, боясь дыхнуть, а девушки впились глазами в Соню.

Соня слушала, опершись на стойку. На её лице не дрогнул ни один мускул. Когда Вадим дошёл до фразы: «…она любит театр, ей кажется, что она служит человечеству, святому искусству, а по-моему, современный театр — это рутина, предрассудок», — Соня резко выставила руку ладонью вперёд.

— Стоп. Довольно.

В буфете стало слышно, как гудит старый холодильник «ЗиЛ». Вадим замер с открытым ртом.

— Это не Треплев, — Соня медленно подошла к ним. — Это обиженный мальчик, которому не купили леденец. Вы играете претензию, Вадим, а должны играть манифест. Треплев ненавидит рутину не потому, что он капризен, а потому, что она его душит! Вы же сейчас просто… жалуетесь. Вы не бунтарь, вы — проситель.

— Но я же… я старался тише, как вы говорили! — вспыхнул Вадим.

— Тишина должна быть наполненной, а не пустой, — Соня полоснула его взглядом. — Вы сейчас возили тряпкой по столу. Вспомните это ощущение: сопротивление поверхности, липкость, грязь, которую нужно содрать. Вот так Треплев хочет содрать старую кожу с театра. А вы произносите «рутина» так, будто это сорт повидла. Начните с фразы «современный театр», но представьте, что этот театр — вот этот липкий стол, который вы только что ненавидели.

Вадим сглотнул. Он посмотрел на свои руки, потом на стол — и вдруг его лицо странно заострилось.

— Ну же, — подхлестнула его Соня. — Попробуйте быть мужчиной, а не актёром.

Вадим замер. Он посмотрел на свои ладони, всё ещё красные от едкого мыла и холодной воды, потом перевёл взгляд на мокрый след от тряпки на столе. В его глазах что-то переключилось: ушло желание нравиться, исчезла картинная поза.

— Ну же, — негромко, почти вкрадчиво подтолкнула его Соня. — Театр — это гниль. Это рутина. Это то, что мешает вам дышать. Начните.

Вадим глубоко вдохнул, и на этот раз плечи его не поднялись в пафосном жесте, а, наоборот, тяжело опали. Он просто сжал край стола так, что побелели костяшки пальцев.

— Современный театр… — начал он, и голос его прозвучал неожиданно низко, с хрипотцой настоящего, несыгранного отчаяния. — Это рутина. Предрассудок.

Он сделал паузу, и в этой тишине больше не было пустоты. Казалось, воздух в буфете загустел. Виктор Костолевский непроизвольно подался вперёд, забыв про свои очки.

— Когда поднимается занавес, — продолжал Вадим, глядя прямо перед собой, словно видел там не пыльные шторы, а бесконечную ложь, — и при вечернем освещении, в комнате с тремя стенами, эти великие таланты, жрецы святого искусства, изображают, как люди едят, пьют, любят, ходят, носят свои пиджаки…