Еще один шанс (СИ), стр. 7
— Ну, свиделись, — Пашка застегнул куртку и обнял сестру. — Мне пора, машину совсем скоро под разгрузку ставить. — Он глянул на часы: — Ты это… ешь, не экономь. Скоро опять буду — ещё привезу, — а потом словно ненароком подмигнул Сониной подруге Вере.
Соня осталась у вахты, бережно прижимая к себе тяжёлую коробку.
— Ишь, брат… — проскрипела комендантша, подозрительно принюхиваясь к аромату из посылки. — Ладно, Софья, неси своё добро в комнату. Только смотри у меня, чтоб без пьянок! — Она строго глянула на девушку поверх очков: — Знаю я вас, молодых… Вон в двенадцатой каждую посылку повадились обмывать, а потом бродят всю ночь, честным людям спать не дают! — Старушка заворчала и, покачивая седой головой, скрылась в своей каморке.
Шпагат неохотно поддался, и картонные створки вмиг разошлись, явив миру настоящее сокровище для бедных студенток. По комнате поплыл густой чесночный дух домашнего сала — у девушек аж слюнки потекли. Еще были антоновские яблоки, заботливо обёрнутые в старые газеты, да пара банок солёных огурцов.
Наконец, разомлев от сытного ужина и долгого дня, они убрали остатки пиршества в коробку и погасили свет.
— Ох, Софка… — сонно протянула Верочка, укутываясь в байковое одеяло. — Как же хорошо… Даже в боку колет от счастья.
— Спи, Вера, — тихо ответила Соня, чувствуя, как приятная усталость накатывает волнами, унося её в мир сновидений.
Глава 4
Утро выдалось прохладным. Соня шагала к театру бодро, и полы её лёгкого пальтишка развевались на ветру, словно крылья. В сумке, по соседству с помадой и зеркальцем, покоился увесистый свёрток с гомельским салом — «стратегический запас» на случай затяжной осады. Элеонора Аркадьевна внутри неё брезгливо морщилась от навязчивого запаха чеснока, но холодный рассудок диктовал: в этой реальности на одних амбициях далеко не уедешь.
Едва Соня переступила порог служебного входа, как на неё обрушился гул, напоминающий шторм в открытом море.
— Мама дорогая… — выдохнула она, замирая в дверях буфета.
Сегодня театр давал «Десять дней, которые потрясли мир». Спектакль о революции считался идеологически безупречным, а потому школы города высадили под двери храма искусств целый десант неуправляемых пионеров. В буфете творился форменный апокалипсис.
От детского гама и топота сотен ног стоял невообразимый гул. Школьники, согнанные классами на спектакль, атаковали прилавок буфета с таким неистовством, словно это был не буфет, а настоящий Зимний дворец. Воздух дрожал от выкриков, звона мелочи и скрежета стульев.
— Тётенька, а коржики почём?
— А мне ситро! Два!
— Вовка, не толкайся, я первый за эклером стоял!
Баба Паша, багровая от напряжения, металась за стойкой, как заправский пулемётчик. Её руки так быстро раскидывали по тарелкам бутерброды с докторской колбасой, что Соня невольно залюбовалась этой скорострельностью.
— Софка, ну где тебя черти носят⁈ — гаркнула баба Паша, заметив помощницу. — Хватай поднос, вон те стаканы с компотом живо на ту сторону! Сейчас звонок дадут, они же нас тут живьём сожрут, окаянные!
Соня скинула пальто и, на ходу завязывая накрахмаленный белый фартук, нырнула в кипящее море из алых галстуков и липких ладошек. Элеонора Аркадьевна внутри неё на мгновение оцепенела от этого плебейского хаоса, но Соня уже уверенно подхватила тяжёлый поднос. Она выпрямила спину, подняла подбородок и с невозмутимостью примы-балерины понесла гранёные стаканы сквозь толпу. Революция революцией, а план по выручке сам себя не сделает.
В самом центре этого детского водоворота верзила-восьмиклассник в расстёгнутой куртке и со сбитым набок галстуком решил, что правила очереди — не для него. Он бесцеремонно оттолкнул девчушку и, навалившись грудью на прилавок, зычно крикнул прямо в лицо бабе Паше:
— Слышь, бабуль! Мне вон тех пирожных штук пять! — и протянул ей мятую трёшку.
Баба Паша на мгновение захлебнулась воздухом, теряя ритм своей «пулемётной» нарезки. Но прежде чем она успела выдать тираду, от которой у пионера завяли бы уши, Соня плавно, словно выплывая из кулис, возникла рядом.
Элеонора Аркадьевна внутри неё не просто проснулась — она величественно взошла на трон.
Соня не стала кричать. Она медленно поставила поднос на стойку, выпрямилась во весь рост и опустила на дебошира взгляд, в котором застыл лёд всех императорских театров мира. Это был взгляд королевы, смотрящей на досадное пятно на занавесе.
— Молодой человек, — произнесла она негромко, но этот голос, поставленный десятилетиями вымышленных и реальных драм, прорезал детский гам, как скальпель. — Вы, вероятно, ошиблись адресом. Здесь не подворотня, а приличное заведение.
Парень поперхнулся и невольно моргнул. Его наглая улыбочка вмиг сползла.
— Да я чё… я просто… — пробормотал он, внезапно почувствовав себя очень маленьким и нелепым под этим аристократическим прищуром.
— Встаньте в конец очереди, — Соня слегка повела подбородком, указывая направление. — И приведите в порядок галстук. Вы позорите не только школу, но и всю пионерскую организацию, в рядах которой пришли смотреть спектакль.
В зале буфета внезапно стало тихо. Пионеры, затаив дыхание, смотрели на буфетчицу, которая говорила как завуч, а выглядела как заграничная кинозвезда. Хулиган, пунцовея до самых ушей, послушно бочком отвалил от прилавка и побрёл в хвост очереди, судорожно поправляя узел галстука.
Баба Паша округлила глаза и шумно выдохнула.
— Ну ты, девка, даёшь… — прошептала она, приходя в себя. — Чистая Качалова в лучшие годы! Давай, не стой, работаем, пока они не очухались!
Пронзительный звон третьего звонка разрезал воздух, и буфет в одно мгновение опустел, словно сцена после финального монолога. Гул зрителей затих в коридорах, оставив после себя лишь эхо и липкий хаос на столах.
— Всё, отстрелялись, — баба Паша тяжело опустилась на табурет, прикрыв утомлённые глаза. — Иди, Софка, приберись там. А я дух переведу, сердце аж заходится.
Соня молча вооружилась ведром и тряпкой. Зрелище в зале было эпическим: опрокинутые стаканы, липкие лужи лимонада, горы крошек и скомканные салфетки. Элеонора Аркадьевна внутри неё содрогнулась от такого варварства, но Соня решительно опустилась на колени. Театр требовал чистоты, даже если это был заплеванный школьниками буфет.
Скрипнула дверь, и в пустой зал шумной стайкой ввалились четверо: двое парней в потёртых джинсах и две девушки с небрежными пучками на головах — то ли студенты, то ли самая юная поросль труппы. Они не замечали Соню, скрытую за спинками стульев.
— Да нет, Вадим, ну не верю я! — в сердцах воскликнула тоненькая шатенка. — «Гамлет» — это не истерика, это холодная ярость!
— Слушай, Светка, я три ночи не спал! — огрызнулся высокий парень. Он выскочил из-за стола, картинно набрасывая на плечо воображаемый плащ: — «О, если б этот плотный сгусток мяса расчленился и в росу испарился…»
Вадим декламировал громко, с надрывом, нелепо заламывая руки. Друзья морщились.
— Слишком много пафоса, Вадик. Чистый ТЮЗ средней паршивости, — вынес вердикт второй приятель.
Соня, замершая с мокрой тряпкой в руках, не выдержала. Фальшь резала слух острее, чем недавний детский гам. Она выпрямилась, отставила ведро и, вытирая руки о фартук, подошла к столу.
— Простите, — произнесла она негромко, но в её голосе прозвучало нечто такое, что заставило четвёрку мгновенно смолкнуть. — Я невольно подслушала… Извините за дерзость, но вы совершенно неверно расставляете акценты.
Молодые люди уставились на буфетчицу в мокром фартуке. Вадим насмешливо вскинул бровь:
— О как! И в чём же, милая девушка, я ошибся?
— В интонации, — Соня сделала шаг вперёд, и взгляд её стал глубоким, тяжёлым. — Вы читаете это как жалобу на судьбу. А Гамлет в этот момент испытывает отвращение к самому факту своего существования. Здесь не нужно кричать. Нужно произносить это так, будто слова застревают в горле от брезгливости к миру.