Еще один шанс (СИ), стр. 49

Стол был накрыт, а вскоре подоспела и проводница, разносившая пассажирам обжигающий чай в металлических подстаканниках. Напиток приятно согревал, особенно после того, как Вера Андреевна плеснула в него что‑то из маленькой металлической фляжки. Вскоре между тремя актрисами завязался тот самый неспешный, ни к чему не обязывающий разговор, который рождается только под стук колёс.

— А знаете что, девочки? — Вера Андреевна потянулась за огурчиком, ловко отрезала от него хвостик, посолила и отправила в рот. — Как говорил один очень известный человек: «Жизнь прекрасна ещё и тем, что можно путешествовать».

Соня прекрасно знала эти слова — они принадлежали знаменитому исследователю, который, кажется, открыл какую‑то редкую дикую лошадь. Пржевальский, точно. Кстати, эту фразочку частенько говаривал их мастер по актёрскому мастерству там, ещё в далёком Минске.

— Для актёра дорожные поездки — не просто смена пейзажа за окном вагона, — продолжала опытная актриса, глядя на бегущие перелески. — Это глоток свежего воздуха, новая энергия, без которой наше ремесло начинает чахнуть, как растение без солнца.

Она мечтательно уставилась куда‑то вдаль, за окно поезда, затем достала свою фляжку — как оказалось, с довольно приличным коньяком, — сделала короткий глоток прямо из горлышка и спрятала её обратно в сумочку.

— Вот ты, милая, — обратилась к Лизе Егоровой Вера Андреевна, усаживаясь напротив и поправляя выбившуюся из причёски прядь волос, небрежно заколотую простой невидимкой. — Ты ведь впервые едешь на гастроли?

— Да, — согласно кивнула девушка и скривила смешную рожицу, — и, если честно то очень волнуюсь.

— И это правильно, что волнуешься, — хлопнула в ладоши много повидавшая актриса, ласково глядя на Лизу. — Волнение — оно как лёгкий морозец: бодрит, не даёт расслабиться. Я тебе скажу так, дорогая. Вот представь себе: ты сидишь дома, в четырёх стенах. Сначала это даже приятно: никуда не надо спешить, незачем продумывать, во что одеться или беспокоиться о погоде. Но проходит день, второй — и твою душу охватывает тоска. Хочется вырваться на волю, вдохнуть полной грудью, увидеть новые лица. Вот так и с театром. Даже если у него вечные аншлаги, хвалебные рецензии и слепая любовь публики, без гастролей он застаивается.

Лиза снова согласно кивнула. Она уже успела прочувствовать это на себе. Ещё в первые месяцы, когда она оказалась в труппе Малого театра, ей доверяли лишь выходы в массовке, тогда всё казалось ей простым и понятным: главное — не пропускать репетиции, а уж потом обязательно придут роли, спектакли и признание.

Но после нескольких месяцев непрерывной работы на сцене она ощутила странную усталость — не физическую, а какую‑то внутреннюю, будто душа заскучала.

— А знаешь, что меня всегда спасает в такие минуты? — продолжила Вера Андреевна, заговорщицки понизив голос.

— Нет‑нет, я поняла, о чём ты подумала, — улыбнулась она, намекая на свою фляжку с коньяком, — не в этом дело. Память о наших корнях! Вот, вспомни скоморохов, странствующих бардов, менестрелей, старинные батлейки — крытые повозки с куклами. Театр ведь родился в дороге, Лизок. И, сидя на одном месте, мы рискуем потерять самое важное.

Она на мгновение задумалась, а затем многозначительно подняла три пальца:

— Так вот, девчонки, запомните раз и навсегда. Бывают обычные выездные концерты — короткие вылазки на сутки‑другие, когда уезжает лишь часть труппы. Это как разминка перед настоящим забегом: быстро, ярко, но недолго.

Малые гастроли — неделя в другом городе почти полным составом. Тут уже чувствуешь, что ты не просто гость.

А вот большие гастроли — это вообще серьёзное испытание на месяц‑два, требующее полной самоотдачи от каждого: актёров, гримёров, костюмеров, монтировщиков сцены. Настоящая жизнь в миниатюре, где каждый день — новый вызов.

Вера Андреевна снова достала из сумочки походную фляжку, сделала пару глотков, и её глаза заблестели от нахлынувших воспоминаний.

— Как сейчас помню свои первые большие гастроли, — задумчиво произнесла она, устремив взгляд в окно, будто разглядывая картины далёкого прошлого. — Были ещё в те времена, когда Малый театр пользовался ого‑го каким покровительством властей. Подготовка вообще напоминала развёртывание целой армии: за полгода вперёд в город назначения отправлялись наши «разведчики» — администраторы, машинисты сцены, помощники режиссёров. Они бронировали гостиницы, договаривались с местными газетами, развешивали афиши, налаживали связи с критиками.

Лиза подалась вперёд, опершись локтями на столик, — её глаза горели любопытством. Соня тоже внимательно слушала, машинально помешивая остывший чай в стакане.

— Михаил Иванович, наш машинист сцены, тогда, в шестидесятом, он был ещё молод, частенько ездил заранее, — продолжила Вера Андреевна, слегка улыбнувшись своим воспоминаниям. Она на мгновение замолкла, словно заново переживая те дни, затем продолжила: — Изучал оборудование принимающей сцены, проверял механизмы, убеждался, что декорации встанут как надо. Без его одобрения мы бы просто не смогли нормально играть.

— Тогда на гастроли отправлялась почти вся труппа — около двухсот человек, — Вера Андреевна улыбнулась шире, потирая лицо руками, будто стряхивая пыль времён. — Гримёры, костюмеры, реквизиторы, рабочие сцены — все ехали вместе с актёрами.

Соня тихо ахнула:

— Целых двести человек? В одном поезде?

— Именно так, — кивнула Вера Андреевна. — Расселение, кстати, тогда шло по строгой иерархии: народные артисты — в люксы, заслуженные — в полулюксы или одноместные номера, а остальные делили комнаты на двоих или четверых. Питание — за счёт суточных, экскурсии по городу, встречи с трудовыми коллективами и обязательный визит в обком партии. Кстати, туда брали только членов партии, а не абы кого, прошедших предварительный отбор.

Лиза покачала головой:

— Я даже представить себе такое не могу… Невероятно!

— Репертуар вывозили почти целиком — не меньше десятка спектаклей, — добавила Вера Андреевна, выразительно разведя руками, словно показывая, сколько это. — Декораций набиралось столько, что для перевозки требовались несколько грузовиков. Их отправляли заранее, чтобы успеть установить всё за несколько дней до открытия.

— Расходы, девочки, были колоссальными, но тогда об этом никто не думал — всё оплачивало государство, — вздохнула она. — Артистов не тревожили даже неполные залы: приятнее играть при аншлаге, но на бюджете театра это никак не сказывалось.

Вера Андреевна взяла свою подушку и принялась поправлять на ней наволочку, разглаживая складки и ненадолго задумавшись, сказала:

— И всё же, несмотря на бюрократию и хлопоты, в те годы гастроли Малого театра всегда проходили с огромным успехом. А знаете почему? Потому что в труппе играли настоящие звёзды, мастера, умевшие оживить любую роль. А ещё потому, что каждый из нас где‑то в глубине души оставался тем самым странствующим актёром — вечным путешественником, для которого дорога так же важна, как и сцена. Помните это, девчонки. Гастроли — это не просто работа. Это часть нашей души.

В коридоре плацкартного вагона послышались шаги проводницы. Она начала гасить яркий верхний свет, оставляя лишь тусклые ночные дежурные лампы, и объявила отбой на весь вагон.

Разговоры за столиком как-то плавно сошли на нет. Женщины принялись укладываться спать под мерный, убаюкивающий стук колёс поезда, уносящегося в ночную весеннюю глубь.

Соня забралась на верхнюю полку, устроилась поудобнее на жёстком вагонном матрасе, подложив под голову подушку, и уставилась в тёмное окно. За ним пролетали редкие огоньки далёких полустанков. В голове всё ещё эхом крутился философский монолог Веры Андреевны.

Эта умудрённая опытом женщина великолепно и без прикрас объяснила разницу между чистым искусством и казённой экономикой в СССР. Её замечание о том, что неполные залы никак не сказывались на кошельке артистов благодаря госбюджету, было стопроцентной, суровой правдой советской театральной системы.