Еще один шанс (СИ), стр. 31

Снизу доносилось тихое, мерное урчание мотора — молодой таксист снова завёл «Волгу», преданно дожидаясь своей знаменитой пассажирки.

Когда Соня толкнула массивную дверь подъезда и вышла на крыльцо, Сергей среагировал мгновенно. Он так торопливо выскочил из-за руля, что едва не споткнулся, но удержал равновесие и в два широких шага оказался рядом.

— Товарищ Бравицкая, ну что же вы сами-то⁈ — с укором, но исключительно благоговейно воскликнул он, бережно перехватывая у неё тяжёлую поклажу. — Позвольте мне.

Сергей понёс чемодан к машине с такой осторожностью, словно внутри находился хрупкий театральный реквизит, а не скромные пожитки начинающей актрисы. Щёлкнул замок багажника. Парень аккуратно устроил его внутри и с глухим стуком захлопнул крышку. После этого он почти побежал к передней пассажирской двери. Распахнул её перед Соней с такой галантностью, которой позавидовали бы кавалеры девятнадцатого века, и замер, придерживая дверцу за ручку.

— Прошу вас, Софья, — смущённо произнёс он, окончательно позабыв своё дворовое прозвище «Серый».

Соня одарила его той самой мягкой улыбкой, которой её научила Элеонора Аркадьевна.

— Спасибо, Серёжа, — тихо произнесла она, плавно опускаясь на сиденье.

Машина тронулась, унося восходящую приму обратно в Спиридоньевский переулок, навстречу её новой, совершенно незнакомой жизни.

Ночная Москва плыла за окнами автомобиля вереницей янтарных огней. На Садовом кольце было просторно, и стёкла машины слегка вибрировали от приятного, уверенного баса мотора. Атмосфера в салоне окончательно утратила официальность, превратившись в полуночную, доверительную беседу.

— Вы не подумайте, Софья, у нас в парке тоже своего театра хватает, — Сергей мягко крутанул руль, объезжая выбоину на асфальте. — Жизнь за рулём — она ведь вся как на ладони. За три года насмотрелся я всякого. Иногда садится к тебе человек — солидный, в заграничном плаще, в руках дипломат. Начинает по-хозяйски приказывать. А через два квартала его прорывает: жена ушла или с работы попёрли. И сидит этот большой начальник, чуть не плачет у меня на переднем сиденье. А ты везёшь его и работаешь кем-то вроде жилетки, в которую каждый не прочь поплакаться о своих неудачах. Слушаешь, киваешь.

Соня тоже слушала его, чуть наклонив голову к плечу, и улыбалась. В словах парня не было ни грамма фальши — только та самая житейская правда, которую советские драматурги порой так безуспешно пытались вымучить на бумаге.

— А у нас всё наоборот, Серёжа, — тихо отозвалась она, глядя, как свет встречных фар режет темноту салона. — Твои пассажиры маски снимают, а мы их на сцене надеваем. Только чтобы маска ожила, нужно вытащить наружу всё самое страшное и больное, что есть в тебе самой. Вот мы сегодня репетировали «Бесприданницу». Моя коллега Лиза играет Хариту Огудалову, мать Ларисы. Нам нужно было выстроить сцену так, чтобы зрителя тошнило от её жадности. И ведь получилось! Лиза к концу второго часа репетиции уже не видела во мне близкого человека — в ней проснулась такая хищная, пугающая грация… Она меня этой сценой буквально наизнанку вывернула.

— Это же сколько нервов надо иметь… — покачал Сергей головой, бросив на неё уважительный взгляд, стараясь не отвлекаться от дороги. — Я вот в такси который год. Работа нервная, спору нет. План сдай, за машиной следи, диспетчеры вечно лютуют. Да ещё и пассажиры «весёлые» попадаются — то пьяная компания с Арбата, то фарцовщики с дефицитным товаром, от которых милицией за версту пахнет. Глаз да глаз нужен. Но у нас всё гораздо проще: смену отпахал, ключи сдал — и ты свободен, голова чистая. А вы, получается, своих героинь даже домой с собой уносите?

— Уносим, — Соня невольно коснулась пальцами тяжёлой связки ключей в кармане. — Лариса Огудалова сейчас рядом со мной на заднем сиденье, — улыбнулась девушка. — И ещё долго не уйдёт. Скоро вот «Годунов», там мне играть царевну Ирину. Это семь-десять спектаклей в неделю, не считая утренних репетиций. Иногда кажется, что собственной жизни между этими ролями уже не остаётся.

— Зато вас люди любят, — искренне сказал Сергей, притормаживая у знакомого поворота в Спиридоньевском переулке. — Мама моя говорит, что театр — это единственное место, где всё по-настоящему. Где фальши нет. Вы уж держитесь там, Софья. Нам без вашего таланта ну никак нельзя.

Машина плавно остановилась у массивного подъезда. Разговор прервался на самой тёплой ноте, оставив после себя шлейф взаимного уважения двух совершенно разных людей, чьи дороги так странно пересеклись в майскую ночь.

— Я помогу, Софья Николаевна, даже не спорьте, — парень решительно заглушил мотор и первым выскочил из машины, не дав ей даже возразить.

Багажник «Волги» послушно щёлкнул, и таксист легко подхватил тяжёлый чемодан. Соня вышла на тротуар Спиридоньевского переулка, вдыхая прохладный ночной воздух, и ласково посмотрела на своего неожиданного рыцаря.

— Спасибо тебе, Серёжа, — тихо произнесла она, задерживая его у тяжёлой парадной двери. — Знаешь… Твоей маме, Марии Ивановне, привет огромный передавай от меня. И вот что: не надо ей караулить билеты в кассах. Я оставлю на её имя две контрамарки в дирекции на саму премьеру «Бесприданницы». Привези её, ладно?

У Сергея от такой новости даже чемодан в руке на мгновение полегчал. Глаза парня округлились от искренней, детской радости.

— Да вы что, Софья Николаевна!.. — он от волнения даже назвал её по отчеству, подсмотренному в журнале. — Да она же… она же с ума сойдёт от счастья! Настоящие контрамарки, от самой Бравицкой! Спасибо вам огромное, век не забуду!

— Вот и договорились, — Соня улыбнулась, и эта улыбка была по-королевски щедрой, в духе Элеоноры Аркадьевны, но в то же время очень тёплой, Сониной.

Они вошли в гулкий подъезд. Сергей бережно нёс чемодан по старым ступеням, стараясь не шуметь, а Соня шла рядом, чувствуя, как её окончательно покидают силы после этого сумасшедшего дня.

На пороге её новой квартиры парень аккуратно поставил багаж у дубовой двери, ещё раз горячо поблагодарил актрису и, сияя как новенький полтинник, почти полетел вниз по лестнице.

Соня повернула ключ в замке. Теперь она вернулась сюда навсегда.

Первое утро в новой квартире Сони началось не с будильника, а с солнца. Да-да, именно с солнца. Яркие лучи пробивали плотные портьеры, расчерчивая старый паркет золотыми полосами. Соня открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Высокие лепные потолки, незнакомый силуэт дубового буфета в углу и звенящая, благородная тишина в квартире, несмотря на то что это центр Москвы. Она потянулась, чувствуя удивительную лёгкость. Внутри было тихо — Элеонора Аркадьевна словно давала девочке возможность поспать подольше, бережно охраняя её покой.

Накинув старенький халатик прямо на сорочку, Соня босиком прошла на кухню. У плиты ждал своего часа эмалированный чайник со свистком — казалось бы привычная деталь, сразу принёсшая в пустую квартиру ощущение уюта. Девушка наполнила его водой и поставила на огонь. Настоящий цейлонский чай, оставшийся, видимо, от прежних жильцов, она отыскала в жестяной банке на полке буфета — пах он заграницей и праздником. За неимением другой посуды Соня бросила заварку в тот самый одинокий хрустальный фужер и, пока закипала вода, подошла к окну, чтобы распахнуть створки.

Спиридоньевский внизу умывался майским светом. Дворники лениво мели асфальт, а из булочной на углу тянуло ароматом свежей выпечки. На часах было около полудня. Девушка, наскоро разобрав чемодан и переодевшись в простое хлопковое платье, решила выйти за продуктами.

Стоило ей притворить тяжёлую дубовую дверь квартиры и повернуться к лестнице, как снизу послышался уверенный стук каблуков и шелест шёлкового платья.

На лестничную площадку поднималась женщина почтенных лет. Её седые волосы были уложены в безупречную высокую бабетту, на плечах покоилась нарядная кружевная шаль, а в руке покачивалась плетеная авоська с молоком в треугольном пакете и батоном хлеба. Увидев Соню, старуха остановилась. В глазах, обрамлённых сеточкой морщин, вспыхнул острый, оценивающий интерес. Она опустила взгляд на ключи в Сониной руке, затем снова посмотрела девушке в лицо.