Войны скавенов. Черная чума, стр. 236

Крестьяне требовали, чтобы Унгер как пристав принял меры и защитил их от чумы. Простой человек, необразованный и неграмотный, он оказался не готов к такому. Пристав был фермером, а не ученым или врачом. Он не знал, как бороться с чумой. Все, что Унгер мог, это обратиться к своему сельскохозяйственному опыту. Когда в стаде заболевают животные, больных забивают, чтобы спасти здоровых.

Гунтара с домочадцами, Каспара, Оттилию и всех, кто жил с ними под одной крышей, вытащили из домов и заперли в старом амбаре на окраине деревни. «Карантин», — сказал Унгер, надеясь впечатлить соседей ученым словом. Безотносительно эффективности принятых им мер, приказы пристава всегда беспрекословно выполнялись напуганной толпой.

Сейчас — другое дело. Крестьяне виновато переглядывались, услышав страшный приказ Унгера и отчаянные вопли, доносившиеся из амбара. Еще можно было понять, что больных изолировали, заставили покинуть дома, но сжечь их, совершить преднамеренное убийство? Еще сохранившееся у них чувство собственного достоинства противилось подобному преступлению.

Унгер обвел толпу взглядом. Он прекрасно видел их недовольство. Пристав и сам сомневался — ведь человек же, не бездушное чудовище! Если бы был другой способ… но, насколько он знал, такого способа не существовало. Больных нужно уничтожить ради выживания здоровых. Вот так вот просто и страшно. Он разжал кулак и ткнул пальцем в Рольфа Венера.

— Поджигай амбар.

Тот не спешил повиноваться. Унгер нахмурился.

— В следующий сезон барон освободит тебя от оброка, — пообещал он, апеллируя к жадности крестьянина. Пристав знал, что в предыдущий год у Рольфа был неурожай, и односельчанин все еще не расплатился с долгами, набранными за прошедшие месяцы. Освобождение от оброка в такой ситуации выглядело более чем соблазнительно.

Не выказав особого энтузиазма, Рольф подошел к запертому амбару с горящим факелом в руке. На подходе к зданию его перехватил Эмиль Штукарт. Молодой крестьянин с силой оттолкнул Венера, едва не сбив наземь. Эмиль гневно посмотрел на фермера и обвел взглядом толпу.

— Вы в своем уме? Так нельзя! Это друзья и близкие, а не скотина!

Унгер потянулся к мечу, который носил в знак своего статуса.

— Это ты не в себе, Эмиль! Чуме нельзя дать распространиться. Хочешь, чтобы пострадала вся деревня?

Призрак грозной судьбы воспламенил толпу, только что пристыженную и оробевшую. Рыча, словно волки, крестьяне двинулись на Эмиля. Он пытался отбиваться и замахнулся на первого, кто к нему приблизился, но замер, поняв, что смотрит в искаженное гневом лицо Юргена, отца Ренаты. Юрген воззрился на Эмиля, и былая ярость разгорелась в его глазах, словно факел. Отец Эмиля был деревенским педелем, и на спине Юргена остались следы от хлыста Отто Штукарта. Когда педель умер, крестьянин попросту перенес ненависть на его сына.

Юрген ударил Эмиля кулаком в живот, заставив согнуться от боли. На беззащитного юношу тут же накинулись другие крестьяне. Пинками и тычками его свалили наземь. Но, прежде чем Эмиля успели избить до бесчувствия, над суматохой прогремел властный голос, внушавший людям Хельмштедта даже больше почтения, чем приказы баронского пристава.

— Остановитесь!

Отец Антон бежал по улице, его черная ряса развевалась, как крылья грозного хищника. Лицо его было столь сурово, что те, кто встречался с ним взглядом, тут же отводили глаза. Один за другим крестьяне опустили головы и отошли в сторону. Толпа стихла, и тишину наполнили крики запертых в сарае. Отец Антон пригрозил толпе кулаком.

— Вы называете себя людьми, — презрительно сказал отец Антон. — А я вижу лишь испуганных кроликов, слишком глупых и трусливых, чтобы вспомнить, каково это — быть человеком. Куда делось то достоинство, что отличает человека от зверей из леса и зеленокожих с равнин? Где доблесть, что дает человеку силы противостоять злу Древней Ночи? Где милосердие, основа цивилизации, тот источник, на котором Пресвятой Зигмар воздвиг нашу Империю?

Рольф показал факелом на амбар.

— Чума… они… мы все скоро…

Отец Антон двинулся на фермера с горящими, словно угли, глазами.

— Ты боишься чумы больше, чем суда Зигмара Всемогущего. Твоя вера так слаба, что ее может сокрушить малейшее препятствие? — Священник обернулся и погрозил толпе пальцем. — Чтобы спасти плоть, вы готовы запятнать душу? — Он покачал головой. — Это путь варваров, путь тех, кто станет рабами тьмы! Зигмар освободил нас из оков — а вы готовы надеть их снова?

Священник помог Эмилю подняться. Люди Хельмштедта смотрели молча, пристыженно.

— Проповеди бессильны против чумы, — срывающимся голосом сказал пристав. — Нужно сделать все возможное, чтобы защитить себя и наши семьи!

Отец Антон гневно воззрился на Унгера.

— Вера защитит Хельмштедт. Вера в Господа нашего Зигмара — единственная защита, в которой мы нуждаемся.

Но, вопреки ожиданиям, эти слова лишь раззадорили Унгера.

— Вера в Зигмара не спасла ни Пфейльдорф, ни Нульн, ни Виссенбург, ни Аверхейм. Уж сколько там взывали к Зигмару и всякие поважнее тебя, но бог их не спас. Неужто Хельмштедту повезет больше, чем великим городам?

Мысли Унгера смутили ученого священника. Толпа увидела, как на лице его отразилась неуверенность — и влияние его тут же сошло на нет. Отец Антон воздел руки, требуя от прихожан выслушать его.

— Даже мудрейшим неведом замысел богов. Мы можем лишь уповать на свой завет с ними. Возможно, мы недостойны вмешательства Зигмара — лишь шарлатан обещает чудо. Но я могу обещать, что, если вы убьете своих соседей, в глазах Зигмара деревня будет проклята.

— А что делать с зараженными? — послышался голос Юргена сквозь ропот толпы.

Отец Антон благожелательно улыбнулся.

— Отведите их в дом Зигмара. — Он повернулся, почувствовав на своем плече руку Эмиля, и ободряюще кивнул обеспокоенному юноше. — Пусть храм станет убежищем для больных. Даже если вы боитесь их соседства — я не боюсь находиться среди них.

Атмосфера запустения проникла в храм, более цепкая, чем лозы, которые обвили его стены. Из центра сообщества массивное здание превратилось в место, которого все сторонились. Это было зримое воплощение ужасного рока, нависшего над деревней, угроза Черной Чумы, изваянная в камне. Зловещую тишину, пропитавшую стены, нарушал лишь звон храмового колокола. Каменные стены милосердно приглушали стоны больных, плач обреченных, крики умирающих. Ни дня не проходило без того, чтобы какая-нибудь семья не приносила к отцу Антону заболевшего родича и не вверяла его заботам священника.

Вверяла? Эмиль нахмурился. Для жителей Хельмштедта это слишком тонкое понятие. Оно предполагает веру и надежду, о которых здесь уже давно позабыли. Души Хельмштедта — бесплодная почва, на ней эта вера не прорастет. Люди, которые приносили больных к отцу Антону, поступали так не из веры в милосердие Зигмара и божественное благоволение. Они не вверяли несчастных заботам священника, а избавлялись от них — освобождали себя от бремени, которое боялись принять. Было лучше дать пострадавшим угаснуть в храме, запертыми в каменных стенах, подальше от добрых жителей Хельмштедта.

Эмилю было противно до тошноты. Чтобы спасти себя, дети покидали родителей, братья шли против сестер, мужья обрекали на гибель жен. Страх перед чумой сорвал с них последнюю видимость приличия и человечности. Если быть человеком — это быть вот таким, тогда ему, Эмилю, понятно, почему Зигмар и другие боги безразличны к людским страданиям.

Эмиль нахмурился: уж очень горькие мысли. Отец Антон не такой. Он не боится помогать больным, даже под угрозой стать изгоем в родной деревне. Именно поэтому Эмиль набрался храбрости и стал под покровом ночи носить в храм воду и еду. Он знал, что, если попадется, люди Унгера жестоко изобьют его… в лучшем случае.

Он задержался в тени таверны Бауманна, окидывая взглядом дорогу: не видно ли пристава и крестьян, из которых тот сколотил ополчение. Когда стало понятно, что Унгера с бойцами поблизости нет, Эмиль торопливо перешел улицу, кряхтя под тяжестью мешка с пшеном, который тащил на спине. Он выругался, споткнувшись о камень, из ведра выплеснулась часть воды.