Войны скавенов. Черная чума, стр. 235

— Любишь меня? — спросила она тихим шепотом. В голосе ее чувствовалась робость, словно девушка боялась услышать ответ. Эмиль видел ужас, таящийся в глубине сияющих голубых глаз его женщины. Рената была на несколько лет моложе его, но ничуть не менее уверенна, ей доставало сил не ограничивать себя тем, чего от нее ожидали родители. Юноша на миг нахмурился и крепче прижал ее к себе.

Сколько раз уже она его об этом спрашивала? Всегда так же робко и неуверенно. Как ее убедить, что их объединяет настоящее чувство? Почему невозможно заставить ее понять, что это не каприз, не жестокая шутка, что он действительно всецело ей предан? Как же наконец пересилить яд, который Юрген влил в сознание своей дочери?

Эмиль уже был готов озвучить ответ, когда в их убежище ворвался гул взволнованных голосов. На один ужасный миг молодые влюбленные решили, что они обнаружены. Когда выяснилось, что это не так и что неминуемая судьба пока не настигла их, настало время для иного страха. В центре деревни, рядом с храмом и таверной Бауманна, явно что-то творилось. На таком расстоянии слова было практически не разобрать, но одно звучало настолько четко, будто его выжгли в воздухе каленым железом.

Чума!

Эмиль почувствовал, как Рената вздрогнула у него на груди. Изображая уверенность, которой он на самом деле не чувствовал, юноша улыбнулся и погладил ее по плечам.

— Опять старый Ганс народ пугает. Ничего, отец Антон скоро его урезонит. Схожу гляну, не нужна ли ему подмога.

Рената посмотрела на Эмиля с сомнением. Она не поверила ни единому его слову, но была достаточно сообразительна, чтобы понять: если сказать об этом вслух, не выйдет ничего хорошего. После того как умер отец Эмиля, сельский священник приложил немалые усилия, чтобы семья Штукарт встала на ноги, и помогал им даже тогда, когда все остальные отказывались. Рената не могла ничего противопоставить чувству долга, которое Эмиль испытывал по отношению к отцу Антону. Так что она лишь страстно поцеловала его на прощание.

— Будь осторожен.

Девушка вся дрожала, чувствуя приближение опасности.

Эмиль решил, что будет разумнее не оглядываться, пробираясь по узкому проходу на грязную улицу. Глинобитные хижины Хельмштедта стояли по обе стороны дороги, обозначая ее границы куда яснее, чем придорожные камни, которые когда-то давно были уложены по распоряжению сельского старосты и поддерживались в порядке усилиями его преемников. Сбор камней в реке Соль стал для крестьян своеобразным праздником, и почти никто не выказывал недовольства этой традицией.

Впереди показалась сельская площадь, в центре которой рос дряхлый дуб. По дальней стороне площадь окаймляло принадлежащее барону зернохранилище — единственное каменное сооружение в деревне. В таверне Бауманна не было видно гуляк, а двери храма оказались широко распахнуты — неслыханное дело, так поступали только в случае религиозных празднеств. Впрочем, было достаточно одного взгляда, чтобы объяснить все эти странности.

Пестрая толпа собралась на площади вокруг одинокого всадника, ведущего на поводу тяжело навьюченного мула. Чужаки редко заезжали в Хельмштедт, но этот человек выглядел еще и необычайно мрачно. С головы до пят он был облачен в черное, так что под маслянисто блестящим кожаным плащом не угадывались очертания тела, а голову покрывала широкополая докторская шляпа. Гротескная маска на лице всадника дополняла жутковатый образ — она представляла собой сделанный из кожи длинный клюв, как у грача, по обе стороны его свисали головки чеснока и веточки омелы.

Эмиль зашагал быстрее. Он понял, кто этот незнакомец — чумной доктор, один из мрачных целителей, сражавшихся с прожорливой Черной Смертью. Словно стервятники, которых они так напоминали, чумные доктора были вестниками горя и разрухи. Ни одно знамение не предвещало Хельмштедту большей беды, чем приезд чумного доктора.

Похоже, это чувство объединило жителей деревни. Подойдя ближе, Эмиль смог разобрать слова соседей, беспрестанно недовольно ворчавших. Мало того что чумной доктор приехал, так еще и никому не хотелось подтвердить обрушившееся на них несчастье, дав ему спешиться.

— Нет здесь никакой чумы! — отрезал Оскар Гейц, и бородавка у него на лбу побагровела. — Нечего к нам лезть без нужды!

— Шакалы! Убийцы! — кричала Клаудия Мюллер. — Знаем мы, каково ваше лечение. Грабите, словно стервятники, тех, кто слишком болен, чтобы дать отпор.

Лицо чумного доктора было скрыто под маской, но Эмиль мог почти что увидеть его презрение.

— Крестьяне! Можно подумать, вы в состоянии нанять себе крысолова, не говоря уже об ученом медике.

— Не смей издеваться над бедняками, они ближе к милости Зигмара, чем те, кто стяжает золото.

Упрек был высказан тихим шепотом, но прозвучал с определенностью ножевого удара. Чумной доктор развернулся в седле и как будто сжался, увидев, что ему бросает вызов человек в черном облачении жреца Зигмара. Отец Антон не отличался впечатляющим телосложением даже в молодые годы и не мог сравниться с крепко сколоченными жрецами-воинами, но на его суровом лице читалась сила характера, вызывающая невольное уважение даже у самых нерадивых прихожан. Чумной доктор попытался выдержать исполненный упрека взгляд отца Антона, но усилие не возымело результата.

— В Пфейльдорфе есть важные люди, которые нуждаются в моих услугах, — пояснил чумной доктор. — Мне нужно добраться в город как можно быстрее. — Он сделал умоляющий жест затянутыми в перчатки руками. — Если эти люди снабдят меня провиантом, я тут же уеду.

Во взгляде отца Антона не было заметно ни тени сочувствия.

— Ты прибыл сюда, источая запах смерти, ты только что возился с трупами в каком-нибудь другом поселении. И вот ты приехал, закрыв лицо от чумных испарений, полагая, что и здесь найдешь смерть. Но хочешь ли задержаться и оказать посильную помощь? Благой Зигмар учил, что люди должны объединяться перед лицом врага. Он говорил, что мы должны ценить друг друга превыше материальных богатств и горделивой власти.

Чумной доктор заерзал.

— Отец, в городе есть много тех, кому я смогу помочь…

— Не смей мне лгать! — отрезал жрец. — Ты едешь в Пфейльдорф не лечить, но грабить! Прочь отсюда, мерзкий болтун! Здесь тебе нечем поживиться, благочестивым не по пути со стервятниками!

Прежде чем чумной доктор смог ответить на обвинения, мимо его шляпы просвистел камень. Потом посыпались еще и еще, практически все крестьяне на площади швырялись камнями в пришельца и его животных. Ругаясь под маской и уворачиваясь от камней, попадающих по намасленному плащу, чумной доктор развернул коня. Минуту спустя он несся галопом прочь, волоча за собой мула.

Люди Хельмштедта улюлюкали ему вслед, даже когда во всадника уже было точно не попасть камнем. Отец Антон воспользовался возможностью прочесть проповедь собравшимся крестьянам и вместе с ними вознес благодарственную молитву Зигмару Всемогущему за то, что тот сохранил их деревню и не пустил в нее чуму.

Эмиль склонил голову, но не мог сосредоточиться на молитве. Он был не в состоянии забыть о чумном докторе и перестать думать, не настанет ли однажды время, когда тот станет в деревне желанным гостем.

— Поджигайте!

Яростный возглас кипел на вислых губах Яноша Унгера, переходя в шипение. Хельмштедтский пристав с силой сжимал бронзовую пектораль — знак его положения на службе у барона. Другая рука, стиснутая в узловатый кулак, с силой колотила по бедру. В лучшие времена Унгер наслаждался властью, мелкая тирания позволяла ему куда легче справляться со своими обязанностями. Теперь же приставу становилось дурно от собственных приказов.

Через два дня после того, как из деревни прогнали чумного доктора, заболел первый крестьянин — Гунтар Штарквейтер — и его дети. На следующий день слегли Каспар Вальтен и Оттилия Шенк. С самого начала местные боялись, что это чума, на второй день они озвучили свои страхи. Ужас охватил Хельмштедт, проник даже в самую жалкую хижину.