Войны скавенов. Черная чума, стр. 237

Дверца в боковой стене храма отворилась. Отец Антон привык к визитам Эмиля в столь поздний час. Они договорились, что священник будет ждать у дверей и встретит ночного гостя.

Еще даже не поднявшись по ступенькам, ведущим в святилище, Эмиль почувствовал, что что-то не так. Раньше отец Антон неизменно выходил, чтобы помочь ему нести тяжелый груз, а на этот раз лишь стоял у дверей. Войдя в святилище, Эмиль заметил, что плечи священника устало поникли, а лицо выглядит совершенно изможденным. Самым старым человеком в деревне был Константин Фогель, ему скоро должно было исполниться семьдесят пять, но этой ночью казалось, что отец Антон даже постарше Фогеля.

— Просто положи вон там, — сказал священник усталым шепотом.

Эмиль положил мешок, но уходить не торопился.

— Я помогу вам приготовить кашу.

— Я сам, — сказал отец Антон, покачав головой. Он переоборудовал свою келью в кухню, где готовил еду для больных: окно служило вместо трубы, чтобы отводить дым очага. А где он спал, да и спал ли вообще, Эмиль не знал.

— Вы слишком много на себя берете, — с укором сказал юноша и показал на темное святилище, из которого вынесли скамьи, чтобы разложить тюфяки для больных. — Вам нужна помощь.

В ответ на это предложение священник печально улыбнулся.

— Если бы ты остался, они бы ни за что тебя не выпустили — им слишком страшно. Тогда откуда мы будем брать еду? — Эмиль заметил, как в глазах отца Антона блеснули слезы, когда он отвернулся от двери, и по лицу его пробежали отблески фонарей. — Сегодня еще трое, — вздохнул он, глядя на алтарь, над которым висел каменный молот. — Когда это уже закончится?

Отец Антон обернулся и снова посмотрел на Эмиля.

— Зигмар позабыл о нашей деревне, — сказал он с болью в голосе. — Тебе надо уходить отсюда. Забирай девушку, которую любишь, и не оглядывайся. Убеги подальше, найди какое-нибудь чистое место, о котором не забыли боги.

В голосе его слышалось такое отчаяние, что Эмиль вздрогнул. В то же время юноша почувствовал укол совести. Они с Ренатой много раз говорили о том, чтобы уйти из Хельмштедта, и вплоть до сегодняшнего дня его удерживало лишь ее нежелание бросить семью. Стыдно даже допустить, что он покинет отца Антона и больных односельчан, пусть и для того, чтобы забрать любимую девушку в безопасное место.

Но пока она не хотела уходить, и Эмиль был намерен, насколько получится, пособлять отцу Антону.

— Позвольте мне помочь, пока есть возможность, — сказал он священнику. Юноша оглядел ряды тюфяков, на которых лежали стонущие больные. — Не берите на себя так много. Чудо, что вы сами пока не заболели.

Священник ответил мрачным шепотом:

— Здесь не бывает чудес. Зигмар позабыл об этом месте.

Дрожащей рукой он потянулся к вороту облачения и обнажил шею. Эмиль отпрянул. От горла до плеча тело отца Антона было покрыто черными волдырями, изуродовано зловонными бубонами Черной Смерти.

— Я был плохим пастырем своего стада, — сказал отец Антон. — Так что справедливо, что меня покарали вместе со всеми.

Держась в тени, Эмиль пробирался по закоулкам Хельмштедта, держа под мышкой гуся. Это было тощее потрепанное создание, но за весь день в деревне не удалось раздобыть больше никакой еды. Жалкая добыча обнаружилась в сарае Ксавера Маухера, и, если бы не остатки корма, разбросанные у строения, Эмиль в жизни бы его не нашел. Юноша улыбнулся своей удаче. Возможно, это знак благоволения Зигмара — знак, что богочеловек не совсем покинул деревню. Может, стоит спросить об этом отца Антона, когда он доставит добычу в храм. В Хельмштедте никто не мог лучше объяснить намерения богов.

Впрочем, едва Эмиль вышел из тени заведения Бауманна, милость Зигмара покинула его. Люди Унгера стояли на карауле. Кражи, совершенные Эмилем, разозлили пристава: крестьяне Хельмштедта требовали, чтобы он нашел виновного. Местные жители предпочитали игнорировать сам факт существования храма и его больных обитателей, но Унгер о них не забыл. Пристав не понимал, почему они до сих пор живы, и решил поставить своих людей на страже.

Люди пристава ждали, когда вор выйдет из храма, и сначала даже подумать не могли, что кто-то придет в импровизированный лазарет со стороны. Сидя в засаде, они с изумлением смотрели на Эмиля. Впрочем, растерянность их длилась недолго: гусь под мышкой у юноши выдавал его с головой.

— Взять его, — прошипел Унгер, выходя из темноты. Прежде чем Эмиль бросился бежать, на него напали трое. Один вырвал у него гуся, а другие угомонили его дубинками. Унгер шел через дорогу, холодно глядя на Эмиля, избиваемого ополченцами. — Преподайте этой свинье урок.

Мир взорвался вокруг Эмиля, когда ополченцы удвоили усилия. Его изо всех сил лупили по ребрам и ногам, крепко ухватив за руки и удерживая в вертикальном положении, чтобы он не рухнул наземь. Он старался держаться, но с губ срывались крики боли, вызывая презрительный смех мучителей и довольную ухмылку на лице Унгера.

Ухмылка Унгера превратилась в кровавое пятно под ударом молота. Пристав упал, сплевывая зубы; кричать он толком не мог из-за сломанной челюсти. Над ним стоял, сжимая в тощих руках боевой молот, в черной рясе на изможденном теле, отец Антон. Лицо его было даже ужаснее крови, капающей с молота. Все краски лица клирика обратились в мертвенную бледность больного чумой. Страшные язвы испещряли его плоть. Брови и ресницы выпали, и лицо было столь же безволосым, как и абсолютно лысый череп. Рот растягивала болезненная агония.

Впрочем, больше всего Эмиля испугали глаза. Строгий, но сострадательный свет, который отличал взгляд священника, исчез — его сменил огонь мрачной решимости. Отец Антон всегда говорил, что глаза — зеркало души. Если это правда, то Эмилю было страшно думать, что творится в душе у служителя Зигмара.

Отец Антон бросил безжалостный взгляд на ополченцев и их жертву.

— Псы! Маловерные! Это ли наследие Зигмара Всемогущего? В Час Суда будем ли мы гордиться тем, что пошли против себе подобных, чтобы заглушить свои сомнения и страхи? — Он поднял костлявый палец, указывая на шпиль храма. — Никто не слеп так, как тот, кто не желает видеть! Вы боитесь чумы… это не погибель людская, но наше спасение!

Осуждение и презрение, звучавшие в словах священника, были не так ужасны, как его кривая улыбка. Ополченцы, окружившие Эмиля, дрожали от страха. Они с детства привыкли почитать служителей Зигмара, уважать и повиноваться им не меньше, чем благородному господину. Теперь все то, чему их научили, рушилось, разъедаемое страхом.

Сначала один, потом другой ополченец попятился. Через несколько шагов медленное отступление перешло в бегство. Эмиль умоляюще смотрел им вслед, боясь остаться один на один с ужасным призраком отца Антона. Впрочем, юноша увидел, как из темноты выползают странные силуэты и тянут беглецов наземь. Он закрыл глаза и заткнул уши, чтобы не слышать их крики и звуки короткой безнадежной борьбы.

Когда Эмиль снова решился открыть глаза, отец Антон взирал на него. В глазах священника забрезжил огонь, слабый отголосок былой доброты силился вырваться наружу.

— Иди, — сказал он, указывая молотом на дорогу. — Ты уже показал Зигмару, чего ты стоишь.

Юноша покосился на Унгера, который слабо отбивался от двух одетых в черное фигур, волокущих его к храму.

— Иди, — повторил отец Антон, на этот раз громче, так что голос его разнесся по площади. — Не бойся тьмы — она не повредит тому, кто верует в господа нашего Зигмара.

Эмиль весь дрожал. Он был рад повиноваться священнику и бежать прочь от этих призрачных фигур. В них ощущалось что-то противоестественное, искаженное, и к их черным плащам пристал безошибочно узнаваемый запах чумы.

— Нам придется уйти, — сказал Эмиль Ренате. Влюбленные прятались в темноте на сеновале у Рольфа Венера. Здесь можно было не бояться чьего-либо вторжения: Рольф умер от чумы две недели назад, а его хижину и хозяйственные постройки пометили белыми крестами. В Хельмштедте никто не решился бы войти на территорию, принадлежащую Морру.