Войны скавенов. Черная чума, стр. 155

Так, значит, Сказзил думает, что серым провидцам нужны эти рабы, чтобы защититься от Черной чумы и еретического колдовства клана Чумы? Это заблуждение наилучшим образом соответствовало планам Квиквела. Когда Сказзил неизбежно сообщит чумным монахам о том, что делает лорд-провидец, это полностью обманет мерзких еретиков. Пару-тройку сезонов потерпеть презрение этих нюхателей мышей Гноеструпа и Враска — сущий пустяк, ничтожная ноша на пути к победе.

Если владыки Чумы обманутся сообщением Сказзила, они не обратят внимания на истинную цель Квиквела.

До тех пор, пока не станет слишком поздно.

Глава вторая

Карробург, 1119

Взрыв потряс весь Карробург, осыпав пустынные улицы щебнем и окутав город черным облаком. Несчастные жители, которым посчастливилось пережить чуму, голод и зверскую тиранию хозяев-скавенов, подняв головы, смотрели, как рушатся неприступные стены замка Гогенбах. От сбившейся в кучу толпы удрученных людей донеслись разрозненные ликующие восклицания. Замок был символом злобных повелителей. Вид того, как он рушится и падает в реку, задел струны человеческих душ. Армия графа Мандреда принесла им свободу, но они поняли это только тогда, когда увидели падающие в реку обломки замка.

Все было кончено. Годы жестокого плена и рабства остались позади. Они стали свободны.

В мраморном святилище, некогда являвшемся Карробургским собором Верены, крики возликовавших драквальдцев почти заглушили раскатистое эхо взрыва. С треснувшего потолка посыпались струйки пыли, в заброшенном углу храма рухнула на пол обугленная балка. Дрожь, охватившая Отвинштейн — огромную скалу, на которой Гогенбахи воздвигли свою крепость, — передалась оскверненному алтарю, покрытому сколами и трещинами от топоров и молотов скавенов. Благородные лорды собрались в соборе — единственном крупном здании, пережившем скавенскую оккупацию, и смахнули пыль с длинного стола, за которым расселись.

— Дело сделано, — буркнул маркграф Удо фон Ульманн.

Лесной барон громче всех критиковал идею разрушения замка. Теперь он изо всех сил старался с показной любезностью принять решение Мандреда, но ему это не слишком хорошо удавалось.

— Управлять страной — значит не только захватить замок, — заметил герцог Шнайдерайт. — В самом деле, может, это лучший выход: уничтожить замок столь радикальным способом. Это продемонстрирует драквальдцам, что прежний порядок уже не вернется. Так сказать, свидетельство того, в чьих руках теперь находится сила.

Мандред сидел и слушал, как его советники обсуждают управление Драквальдом, как они делят провинцию и создают новые вотчины для дворян Мидденланда и тех представителей старого дворянства Драквальда, которые оказались достаточно лояльны к своим новым господам. Некоторые дворяне выступали за полную аннексию Драквальда, в то время как другие настаивали на более благоразумном курсе — учреждении должности марионеточного правителя, который будет править областью в их интересах. Такой жест мог бы умерить опасения соседних провинций. Мандред слушал их и чувствовал, как у него скручивает внутренности. Жители Драквальда приветствовали его армию как освободителей. И теперь он слышал, как некоторые из этих освободителей говорят об эксплуатации и аннексии — те, кто боролся изо всех сил за свободу этих людей. В разгар битвы они не думали о грабежах и наживе. Ими двигали более благородные цели и высокие устремления. Почему же, когда битва была выиграна, они так низко пали?

— Человеческое сердце непостоянно.

Эти слова прозвучали почти у самого плеча Мандреда. Отвлекшись от бессердечных споров вельмож, он обратил внимание на сидевшего рядом священника. Архилектор Вольфганг Хартвиг продолжал носить простую монашескую рясу, в которой прибыл в Мидденхейм под видом ученого брата Рихтера. Единственным изменением в его одежде был висевший на шее на украшенной драгоценными камнями цепочке из нефрита и золота большой серебряный молот.

— В смятении люди ищут лишь братства, товарищей, которые разделят их борьбу. В мирное время люди жаждут господства. — Зигмарит продолжал размышлять, печально качая головой. — Трагедия раскрывает в людях лучшие качества. Процветание обнажает худшие черты. — Вольфганг коснулся своего талисмана. — Лишь мудрость и милосердие богов могут защитить нас от нас самих, удержать от разрушения тех даров, которыми они нас наделили.

— Суровое замечание, — заметил Мандред.

— Суровый урок, — поправил его священник и указал на развалины, в которых они сидели. — Здание, город, даже империю можно отстроить заново. Все, что создано руками смертных, можно разрушить, но так же можно и восстановить. Только осквернение души необратимо: оскверненные души потеряны навсегда.

Мандред достаточно неплохо знал Вольфганга, чтобы понять: священник ведет его в какую-то философскую ловушку. Гораздо безопаснее было спорить о морали и теологии с Ар-Ульриком, его мудрость была прямолинейной и прагматичной. Вольфганг же больше тяготел к эзотерике и наполнению смысла сказанного различными нюансами, несущими по два вопроса на каждый ответ. Зигмарит также обладал почти сверхъестественной способностью чувствовать настроение Мандреда и понимать, какие за этим настроением скрываются мысли.

— Не люди разрушили город, — возразил Мандред. — Или Зигмар простит скавенам их бесчинства?

Позволив гневу проскользнуть в свои слова, граф тут же раскаялся. Священник же не преминул заметить волнение Мандреда и отлично понял его причину.

— Возможно, они посланы, чтобы испытать нас, выяснить, какие силы еще остаются в разрушенной коррупцией и жадностью Империи, — отозвался Вольфганг. — Каждая катастрофа сеет семена великих дел. И обязанность людей — позволить этим семенам прорасти.

— И что же может вырасти из всеобщего несчастья? — усмехнулся Мандред. — Сначала чума, потом скавены! Сколько тысяч погибло из-за безразличия богов? — Он с горечью и ненавистью взглянул в лицо священнику. — Если у богов есть хоть какая-то сила, почему они не облегчают страдания своего народа? — Он с отвращением махнул рукой в сторону советников. — Вы только послушайте их! Ну просто стервятники, расклевывающие тушу!

Сидящие поблизости нобили услышали его вспышку и начали тревожно поглядывать в сторону своего государя. Жесткий взгляд Мандреда заставил их благоразумно притвориться, будто они ничего не слышали.

Вольфганг добродушно улыбнулся.

— Перед тем как мы выехали из Мидденхейма, Ар-Ульрик поведал мне любопытную притчу. Он рассказал, что в сердце каждого человека живут два волка. Имя одному волку — Жизнь. Он заботится о пропитании для своих щенков и комфорте для своей пары. Другого волка зовут Смерть. Он защищает свою территорию от незваных гостей и несет гибель врагам. Если человек признает только Жизнь, он увянет, превратившись в трусливую тень. Человек, кормящий одну лишь Смерть, становится чудовищем, годным лишь на то, чтобы убивать. Чтобы стать сильным, нужно в равной степени взращивать обоих волков в своем сердце и никогда не ставить одного выше другого.

— Звучит как предостережение, — обвиняющим тоном заметил Мандред.

— Мудрость, даже ульриканская, звучит угрожающе лишь для тех, кто уже познал правду, но отказывается ее принять, — отозвался жрец. — Каждый человек — хранитель своей души. Боги могут указать нам путь, но каждый сам решает, пойдет ли он по нему. — Вольфганг бросил взгляд на спорящих нобилей. — Иногда для того, чтобы идти вперед, людям необходим лидер.

Мандред поднялся со своего места и, игнорируя поклоны подданных, зашагал прочь.

— У меня собственный путь, — сказал он, обращаясь к Вольфгангу. — И я никого не прошу идти со мной.

Мандред покинул разрушенное святилище, и в ушах его эхом отдавались голоса спорящих нобилей. Каждое слово, каждый слог вызывали гнев в его сердце. Он привел свою армию в Карробург не для того, чтобы его бароны грабили развалины. Он привел войска, чтобы освободить порабощенную провинцию.