Пернатый страж, или Осторожно, мой ворон кусается! (СИ), стр. 36

Дома мы устроили ночной перекус. В ход пошло всё, что благодаря стараниям Рэмонда хранилось на кухне. Мой страж пожарил яичницу с беконом, которую мы запили травяным отваром, вприкуску с остатками клубничного варенья.

А когда я, еле волоча ноги от усталости, стала подниматься по лестнице, как истинный полицейский, почувствовала преследование и резко обернулась.

— Господин Крау, а вы это куда? — я подозрительно прищурилась.

Рэмонд, который крался за мной следом, замер и предъявил мне натуральный капустный лист, словно пропуск.

Мои брови взметнулись от удивления:

— Вы его где взяли?

— У нас на кухне. Какая кухня без капусты? Пять кочанов хранится, на случай чрезвычайной необходимости напечь пирожков, ну или... вдруг нашествие кроликов.

Воспользовавшись эффектом неожиданности, я выхватила лист из его рук:

— Вы же не рассчитывали, что я позволю вам прикладывать его к?.. Я сама.

— Но позвольте…

— Не позволю. Кажется, мне достаточно на сегодня унижений, как считаете?

Я развернулась и, давая понять, что разговор окончен, снова поплелась наверх. Однако шаги позади возобновились, заставляя вновь резко развернуться. На мой немой вопрос Крау сократил расстояние между нами и тихо объяснил, переходя на ты:

— Никаких унижений, обещаю, — его голос слегка дрогнул. — Но я не позволю тебе сегодня спать одной. Мало ли как подействует этот атропин… Мне будет спокойнее, прошу.

Сил спорить у меня не оказалось, и через четверть часа, я свернулась калачиком под одеялом, чувствуя, как капустный лист холодит ягодицу. А Крау устроился в кресле, с благородным намерением всю ночь слушать моё дыхание.

Всё благородство, однако, пошло прахом, когда он мирно засопел, ещё раньше меня.

43

Проснулась я от непривычного ощущения скованности. Приоткрыла один глаз: чья-то рука лежала у меня на груди. Приоткрыла другой: нога, которую я успела идентифицировать, как принадлежащую Рэмонду, оказалась закинута на моё бедро. Сам же страж дышал мне в плечо ровно и глубоко, совершенно разморённый утренним сном.

— Господин Крау!

— На кресле было ужасно неудобно… — пробурчал он, не открывая глаз.

— А на мне значит, удобно? — воскликнула я возмущённо, пытаясь выползти из-под навалившегося на меня мужского тела.

— Было очень даже удобно, пока вы не проснулись и не начали верещать мне на ухо.

— Это ни в какие рамки не лезет, господин Крау! Я позволила вам спать в кресле только потому, что сил не было спорить, а вы…!

— Летиция, вы такая милая спросонья, даже представить себе не мог, что вы… умеете быть такой громкой. Как, кстати, вы себя чувствуете? Я смотрю, вполне бойко.

Рэмонд поднялся и как ни в чём не бывало принялся застёгивать пуговицы на рубашке.

Всё ещё очень злая, я, прикрываясь одеялом, потянулась за халатом.

— Не торопитесь одеваться, я должен сделать вам укол.

«О, боже, только не это! Как я могла согласиться вчера на такое?»

— Нет.

— Да.

— Нет, обойдусь без укола.

— Летиция, ну что вы… ты как маленькая? — голос Крау стал мягким и вкрадчивым.

Он перестал застёгивать рубашку и сел рядом со мной на кровать.

— Если ты меня стесняешься, то напрасно. Мы же даже спали вместе уже, — хитро улыбнулся он. — Ну а если боишься укола, то я уверяю, я делаю их не хуже Нежеля. В постели тебе будет гораздо удобнее, чем, стоя в прозекторской.

— Ладно! — обречённо выдохнула я, понимая, что он победил. — Но только давайте быстрее. И... и не смотрите.

— Честное слово, буду смотреть исключительно на… медицинскую сторону вопроса, — пообещал он, но в уголках его глаз заплясали чёртики.

Я фыркнула и легла на живот, уткнувшись носом в подушку. От стыда горели не только щёки, но и уши. Смотреть, как он набирает шприц, совершенно не хотелось.

Рэмонд сам откинул одеяло и приспустил кружевные панталоны, пока я сгорала от стыда.

...Холодный спирт снова заставил вздрогнуть.

— Потерпи, сейчас всё, — его голос прозвучал совсем рядом, и я почувствовала лёгкое касание его пальцев, чтобы зафиксировать кожу. Прикосновение показалось мне бережным и даже профессиональным. На этот раз укол был быстрым и точным, но сыворотка, казалось, рвёт мышцу, и от боли я крепко сжала подушку, стараясь не кряхтеть.

Подушечки его пальцев снова коснулись кожи, а потом он поправил панталоны и одеяло.

— Полежи немного, я приготовлю завтрак.

Но я не дала ему уйти, поднялась и взяла за руку, в каком-то глупом порыве благодарности. По щеке катилась слеза. Брови Рэмонда выстроились в домик:

— Что так больно было? — испуганно спросил он.

Я замотала головой:

— Нет, просто я… — голос сорвался на шёпот. — Хотела сказать тебе спасибо.

Он не стал ничего говорить, просто стёр слезу большим пальцем, а потом легонько притянул меня к себе, позволив упереться лбом в его всё ещё не застёгнутую рубашку. Пахло им — кожей, ночным покоем и чем-то неуловимо родным. Его сердце билось ровно и сильно. Так мы и стояли, пока моё собственное не перестало выскакивать из груди.

А затем я подняла голову, и наши губы встретились. Поцелуи, нежные, словно предназначенные для самых хрупких существ, ласкали губы, порхали по моему лицу, запутывались в волосах.

Пальцы скользили по коже, изучая, успокаивая мою лёгкую дрожь, запоминая каждый изгиб.

Его рубашка упала на пол, затем моя сорочка…

Он посмотрел на обнажённую грудь, словно никогда не видел ничего подобного и замер, прежде чем ладонь, тёплая и чуть шершавая, наконец коснулась кожи.

И тогда его поцелуи из нежных превратились в жаждущие, сводящие меня с ума, напоминающие мне без слов, что я всё ещё жива, что моя кожа горит, а сердце бьётся — для него.

Он осторожно прикусил торчащий сосок, и из моей груди вырвался стон.

— Это была большая ошибка, госпожа Лаиш… — пробормотал он задыхаясь. — Теперь я точно никуда вас не отпущу.

Избавившись от остатков одежды, мы упали на кровать.

— Летти…

— Рэмонд… Рэм…

Он осторожно коснулся меня там, где сосредоточилось желание, где пульсировало и горело в ожидании большего. Я выгнулась навстречу, не в силах больше терпеть.

А Рэмонд медлил, словно специально мучая меня.

— Я не хочу, чтобы тебе было больно. Снова… — прошептал он, лаская всё откровеннее. Его палец выводил такт, от которого у меня кружилась голова и плыло перед глазами.

— Прошу, сделай это сейчас, иначе я просто… ах…

Я всхлипнула, подавив желание громко застонать.

— Понял.

И он вошёл в меня — не спеша, но без колебаний, заполняя пустоту, что так долго терзала изнутри. Боль была острой, но быстротечной, растворившись в нахлынувшей следом волне наслаждения. Я впилась ногтями в его спину, и наши ритмы слились воедино — отчаянные, неистовые. Новые ощущения поглотили меня, и в какой-то момент в сознании не осталось ничего, только мы, навеки связанные теперь друг с другом.

44

Рэмонд Крау

Как ругал я себя за слабость! В момент близости оправдывал малодушными мыслями: а вдруг завтра не будет? Вдруг Летиция умрёт? Это ведь может произойти в любой момент. Сердце маркизы не выдержало даже обычный срок в три дня.

Но в глубине души я прекрасно понимал, что это подлость и слабость. Да, я желал Летицию. Отчаянно, даже порой болезненно. И, возможно, желал с самой первой минуты, когда увидел хрупкую, женственную и такую решительную в той таверне среди неотёсанного сброда.

Но ведь мог побороть своё желание? Всё же было решено: найдём проклинателя, и я уеду, Расскажу ей правду и сразу исчезну, чтобы не видеть в её глазах ненависть и боль.

«И что делать теперь?» — думал я, когда мы тряслись в дилижансе, сидя напротив друг друга и пытаясь угадать мысли другого.

— Рэмон, я хотела спросить…

— Да?

— Что всё-таки имел в виду Арт Дан Яр, когда сказал, что тебя тоже надо посадить за решётку?