Бывший. Ты пожалеешь! (СИ), стр. 35

Но мысли о Лесе — это только одна часть того хаоса, который поглощает меня. Я пытаюсь сосредоточиться на работе, но всё время возвращаюсь к Ларисе. Её образ не даёт мне покоя. Лара… Мы так и не смогли нормально поговорить с тех пор, как я ушёл. Знаю, что её боль была оправданной, что я был тем, кто причинил ей столько страданий. Но разве я не пытался всё исправить? Разве не пытался показать ей, что я осознал свои ошибки? А теперь кажется, что её тоже втянуло в водоворот грязи, который подняла Леся.

Лариса… Она сильная, но даже у сильных есть предел. А я? Вместо того, чтобы стать для неё поддержкой, стал причиной ещё большего хаоса. И всё-таки её образ остаётся для меня чем-то недосягаемым, словно маяком, который всегда был слишком далеко.

Сколько раз я уже набирал её номер, чтобы потом сбросить вызов? Столько же раз, сколько проклинал себя за своё упрямство. Сердце замирает каждый раз, когда я держу телефон в руках, будто надеюсь, что именно в этот момент найду слова. Но они ускользают, а внутри всё больше ощущение, что я её теряю. И не потому, что хочу этого, а потому что, возможно, заслуживаю.

Я провожу рукой по лицу, стараясь заглушить это гнетущее чувство, но оно лишь становится сильнее. В комнате тихо, но тишина не успокаивает. Она, наоборот, подталкивает к тому, чтобы вновь и вновь прокручивать все эти события в голове.

"Чёртова Леся. Чёртова ситуация. Чёртов я."

На следующий день звонит Семен. Сердце мгновенно сжимается. Мой сын редко звонит просто так, и если он сейчас на связи, это значит, что что-то случилось. У Семёна всегда была манера говорить прямо, без обиняков, и я знаю, что этот разговор будет тяжёлым. Никаких смягчающих вступлений — он сразу перейдёт к делу.

– Привет, – говорю я, стараясь звучать спокойно, хотя внутри уже всё натянуто до предела, как туго натянутая струна.

– Привет? – его голос холодный, с металлическими нотками, которые он никогда не пытается скрыть. Я слышу этот тон, и мой желудок сжимается. – Ты вообще понимаешь, что происходит?

От этих слов по спине пробегает неприятный холодок. Семён никогда не раздувает из мухи слона, и если он говорит со мной в таком тоне, то дело серьёзное.

– О чём ты? – спрашиваю я, голос звучит более резко, чем я хотел, но внутри уже крутится тревога.

– О твоей Лесе, – выплёвывает он с таким презрением, что я почти чувствую, как этот яд стекает по трубке. – Она написала заявление на Ларису. За избиение. Ты это знал?

Моё сердце останавливается на мгновение, а затем начинает колотиться с бешеной скоростью. Гнев и шок перекрывают все остальные эмоции.

– Что? – выдыхаю я, ощущая, как внутри всё переворачивается. Мой голос звучит слишком глухо, как будто это не я говорю, а кто-то другой. – Что ты сказал?

– Ты всё прекрасно слышал, – отвечает он, и теперь в его голосе слышится не просто холод, а ледяная жёсткость. – Эта твоя Пердесюк заявила, что Лариса избила её возле офиса. Ты понимаешь, как это вообще выглядит? Ты представляешь, что она могла сказать?

Эти слова бьют как молот, раскалывая остатки моего хрупкого спокойствия. Заявление? Леся снова дошла до такого? Я чувствую, как кровь приливает к лицу, и вместе с этим меня захлёстывает ярость. На неё. На ситуацию. На самого себя.

– Откуда ты это знаешь? – говорю я, с трудом удерживаясь от крика. Мои пальцы дрожат, а внутри бурлит гнев.

– Мама мне всё рассказала, – отрезает он, его тон становится твёрже, но теперь я слышу в нём беспокойство. – Она не хотела, но я вытянул это из нее. И знаешь что? Я собираюсь прилететь и разобраться с этим дерьмом. Потому что, видимо, ты не способен справиться с одной зарвавшейся идиоткой.

Эти слова, как плеть, обжигают. Моё горло перехватывает от злости. На Лесю, на самого себя, на сына, который так прав, что я не могу даже возразить.

– Семён, не нужно, – говорю я, пытаясь удержать голос в нормальном тоне, хотя внутри всё уже рушится. – Это моё дело, я сам разберусь.

– Сам разберёшься? – его горький смех звучит так, будто он смеётся надо мной, будто мне снова семнадцать, и он разочарован в своём "взрослом" отце. – Как ты разбирался с этой своей Лесей, которая навешала тебе лапши о своей вселенской любви, забив на свою жену в больнице? Или с бывшей женой, которая страдает из-за твоих похождений и которую ты даже сейчас не можешь нормально поддержать? Ты хоть раз сделал что-то правильно в подобных ситуациях?

Его слова, как острые ножи, врезаются в сердце. Это больно, но что хуже — это правда.

– Послушай, Семён, – начинаю я, стараясь успокоиться, хотя голос всё равно дрожит. – Я понимаю, что ты злишься. Но это не твоё дело. Я сам всё улажу.

– Твоё "сам улажу" обычно заканчивается тем, что всем вокруг приходится разгребать твою чёртову кучу, – резко бросает он, и в его голосе звучит такая боль, что я невольно стискиваю кулаки до боли. – Так что нет, пап. На этот раз я сам поговорю с полицией, а заодно и с этой твоей Лесей.

Моё дыхание сбивается, а кровь кипит от гнева, но и от стыда. Семён всегда был прямолинейным, но сейчас его слова настолько точны, что я просто теряюсь.

– Сын, – пытаюсь я, но мой голос звучит слишком слабо. – Не вмешивайся. Это не твоё дело.

– Ты это уже говорил, – перебивает он так резко, что я замираю. – И где мы сейчас? Мама снова страдает из-за твоей бывшей пассии, а ты сидишь в своём кабинете и думаешь, как всё исправить. Да? Так вот, исправлять буду я. Потому что, видимо, только я забочусь о том, чтобы кто-то защитил маму.

И он бросает трубку. Просто бросает. Звук гудков, которые раздаются в тишине кабинета, гулко отдаются в голове. Я сижу, чувствуя, как гнев, стыд и какая-то всепоглощающая усталость захлёстывают меня. Семён прав. Прав до боли. Я подвёл всех, кто когда-либо был мне дорог. А теперь Лариса, моя бывшая жена, оказалась в самом центре этого кошмара. И всё это — из-за меня.

Я долго сижу за столом, уставившись на телефон. В голове крутятся слова сына, как заевшая пластинка: "… страдает из-за твоей бывшей пассии, а ты сидишь в своём кабинете."

Его голос звучит в ушах, будто он всё ещё здесь, в этом самом кабинете, обрушивает на меня свой праведный гнев.

Хватит. Я не могу больше сидеть сложа руки. Я сам устроил этот хаос, и я же должен его разгрести.

Решение приходит резко, как вспышка. Я должен поговорить с Лесей. Лично. Положить конец этому цирку. Хватит ей ломать жизни вокруг. В частности — мою жизнь.

Я выезжаю, направляясь в её съёмную квартиру. Пока веду машину, внутри всё кипит. Гнев, раздражение, разочарование — всё смешалось в какой-то ядовитый коктейль. Она не оставляет мне выбора. Эта женщина словно вирус, который заражает всё вокруг.

Дверь квартиры приоткрыта, и изнутри доносятся звуки громкой музыки. Уже это меня раздражает. Я толкаю дверь, не утруждая себя стуком. Картина, которая открывается передо мной, говорит сама за себя: бутылки на полу, грязная посуда на столе, в воздухе смешанный запах табака и алкоголя. Леся сидит на диване в неглиже, с бутылкой в руках. Её глаза затуманены, волосы растрёпаны, лицо бледное.

– Богдан? – она поднимает на меня взгляд, но в её голосе слышится больше удивления, чем злости. – Ты чего приперся?

Я захлопываю за собой дверь так, что картина на стене чуть не падает.

– Поговорить пришел, – говорю я резко, с трудом сдерживая гнев. – Какого хрена ты устроила, а, Лесь?

Она кривится, делая глоток из бутылки. Её насмешливая улыбка ещё больше заводит меня.

– А ты что, не рад был меня видеть? – говорит она с сарказмом, откидываясь на диван. – Или ты не за разговорами пришел, а чтобы… извиниться?

– Извиниться? – мой голос поднимается на октаву. – За что? За то, что ты лжёшь всем вокруг? За то, что ты пишешь заявления на Ларису, устраиваешь скандалы в моём офисе и ведёшь себя как... как...

– Как кто? – её глаза вспыхивают злостью. Она резко встаёт, но её шаткая походка только добавляет абсурдности происходящему. – Как женщина, которую ты использовал и выкинул? Да, Богдан, я именно такая! И ты сделал меня такой!