Лесной дозор. Дилогия (СИ), стр. 67

Пу‑пу‑пу… Приехали.

И как мне теперь дать этому лесному гопнику понять, что я его действительно прекрасно понимаю, но при этом не выдать себя перед тремя имперцами, которые стоят прямо за спиной и ловят каждое слово? Если я сейчас начну вести с медведем полноценный диалог про обваленную берлогу и «рогатого басурманина», Ольга Владимировна точно решит, что я свихнулся от одиночества, и вызовет санитарный борт.

– Вот так, дружище, видишь, мы опустили стволы. ВЕРНО, ПАРНИ? – я повернул голову к солдатам, сказав последние слова с нажимом.

Бойцы неуверенно переглянулись. Одному из них явно было не по себе, но авторитет спокойного егеря, который не паниковал перед лицом верной смерти, сработал. Они медленно опустили винтовки стволами в снег, сделав несколько осторожных шагов назад, подальше от края поляны.

Я снова повернулся к медведю и принялся активно, но плавно кивать головой, всем своим видом транслируя: «Да, я тебя понимаю, но не хочу, чтоб об этом знали другие, умоляю, твоя медвежья башка, сообрази это по жесту».

– Вот, все в порядке, мы не хотим причинить тебе зла, – сказал я вслух для следователя и солдат, одновременно делая шаг навстречу хищнику и разводя руки в стороны, показывая, что мои ладони пусты.

– Ты чево удумал… – озадаченно и с легким подозрением спросил медведь, чуть подавшись назад и упершись задом в кусты можжевельника.

– Можно я к тебе подойду? – спросил я ровным голосом, продолжая делать вид для зрителей за спиной, что я великий заклинатель диких животных, использующий какие‑то тайные егерские техники укрощения.

– Дозорный, что вы делаете⁈ – истерично зашипела Ольга Владимировна.

Судя по звуку хрустящего снега, она стояла уже метрах в десяти от меня, отступая к гравибордам.

– Ступай, коли не шутишь, токмо без баловства мне тут, – фыркнул медведь, поднявшись на задние лапы. – Голову я твою откусывать не стану, хотя жрать охота до одури… Обожди‑ка, – он словно прищурился, глядя мне в лицо. – Так ты ж егерь тутошний? Памятна мне твоя физиономия! Послушай, мил человек, у тебя из снеди ничего не сыщется? А то брюхо подвело, мочи нет.

Я продолжал утвердительно кивать головой, медленно, без резких движений сокращая дистанцию.

Когда солдаты и следовательница оказались достаточно далеко у меня за спиной и точно не могли расслышать мой шепот за шумом ветра, я подошел к косматому вплотную. От него несло псиной и прелой землей. Я положил руку в перчатке прямо на его бок.

Медведь посмотрел на меня сверху вниз здоровым глазом, продолжая недоумевать от происходящего.

– Не возьму в толк я… – проворчал он. – Чего ты там шепчешь‑то, блаженный? Чего надобно?

Я посмотрел ему прямо в глаза и одними губами, едва выдыхая слова, произнес:

– Все так, я тебя понимаю.

– Эвона как вышло… – протянул косолапый, и его уши снова забавно дернулись. – Что ж за чудо чудное приключилось, что ты по‑нашенски лопотать‑то наловчился?

– Подыграй мне, – почти не разжимая челюстей, сказал я, делая вид, что просто поглаживаю его по холке. – Встань на четыре лапы, не нависай. А когда эти трое свалят восвояси, я тебя накормлю и все подробно расскажу. Идет?

Медведь шумно шмыгнул носом, обдав мое лицо облаком пара, после чего грузно опустился на все четыре лапы.

– Так чаво у вас тут деется‑то, а? – не унимался он, понизив громкость своего рычания. – Я‑то по следу басурманскому брел, вот и выбрел на сию поляну. И судя по духу смердящему да снегу взрытому, скот рогатый тут зело покуражился.

– Да, – так же шепотом ответил я, мягко похлопывая медведя по боку, словно успокаивая большую собаку. – А теперь давай‑ка я этих городских сейчас спроважу подобру‑поздорову, а ты ко мне к бункеру придешь. Знаешь, где я живу?

– Ведаю, хату твою издали примечал, по духу, если надобно станется, точно сыщу, не заблужуси, – отозвался шатун. – Снедь‑то какова будет? Рыбицы бы свежей… али мясца шмат. Токмо б лапу до весны не сосать!

– Что‑нибудь придумаем, в обиде не останешься, – пообещал я. Затем я сделал шаг назад, убрал руку с его бока и уже громко, чтобы услышали люди за моей спиной, добавил: – Иди, дружище, иди в лес. Все в порядке. Никто тебя не тронет.

– Ну, добро, не стану мешаться боле, – медведь мотнул башкой в сторону солдат. – А то ишь, вылупились охальники… словно мы тут с тобой непотребства творим на морозе, а не думу думаем. Так что давай, егерь, не серчай, что вывалился так аки снег на голову. Ха! Понял, да? Снег и на голову. Кругом‑то снег… эх, ну, будь здоров.

Медведь грузно развернулся и попер обратно через кустарник.

– На закате жди меня! – донеслось из‑за деревьев.

Для Ольги и солдат, думалось мне, это прозвучало как рык уходящего зверя. А я смотрел бурой туше вслед и мысленно крестился, что все обошлось без кровопролития.

Слава те хоспаде, как говорили в моем мире.

Но если говорить начистоту, то смело могу заявить, что понимать животных – уже не такое веселое занятие, каковым оно мне казалось.

Когда внезапно осознаешь, что пятисоткилограммовый медведь‑шатун может разговаривать и мыслить как старообрядец, то чего мне от остальных представителей фауны ожидать?

Я глубоко выдохнул, нацепив на лицо маску равнодушия, затем развернулся и неспешно пошел обратно к группе.

Ольга Владимировна стояла возле гравиборда. Ее лицо было белее окружающего снега, а глаза смотрели со смесью ужаса и благоговейного шока. Солдаты тоже стояли статуями, забыв про устав и субординацию.

– Егор Дмитриевич… – выдала она севшим голосом. – Вы… это… это как вообще??? Вы как это сейчас сделали⁈

– Знание поведения животных, – ответил я абсолютно спокойно, – и немного уверенности. Никакой магии, исключительно егерский опыт.

А что мне им еще говорить прикажете? Правду‑матку вывалить? Сказать, что я только что договорился с шатуном отужинать, и что я понимаю всех лесных обитателей без словаря? Нет уж, увольте. Смотреть на стену, обитую мягкими белыми квадратиками, сидя в смирительной рубашке где‑нибудь в закрытой ведомственной психбольнице я пока что не намерен. У меня на эту вторую жизнь иные планы имеются, и психушка в них никак не вписывается.

Ольга Владимировна тяжело сглотнула, все еще не сводя глаз с кустов, за которыми скрылась бурая туша. Солдаты тоже стояли напряженные, продолжая сжимать в руках оружие. Они явно пребывали в состоянии глубочайшего шока от того, что дикий зверь не разорвал меня на куски, а просто развернулся и ушел после пары похлопываний по боку.

Но надо отдать следовательнице должное. Буквально через пару минут она взяла себя в руки, тряхнула головой, прогоняя оцепенение, и вернулась к работе.

Солдаты, получив от нее короткий приказ, снова рассредоточились по краям просеки, а сама Ольга Владимировна продолжила сканирование.

Она медленно двигалась к самому центру поляны, туда, где и находился эпицентр всего этого пространственного катаклизма.

И стоило ей только переступить невидимую черту и оказаться на участке снега со следами, как магометр ожил. Прибор в руках начал трещать, и с каждым шагом сигналы усиливались, пока не переросли в бесконечный белый шум.

Ольга Владимировна резко остановилась. Тонкие брови поползли вверх, скрываясь под краем теплой шапки. Она тут же выхватила из кармана планшет, свободной рукой достала небольшую камеру и принялась лихорадочно фиксировать показания, делать фотографии с разных ракурсов, перебегая с места на место вокруг невидимой воронки.

– Это невероятно, – громко пробормотала она себе под нос, быстро вбивая какие‑то цифры на сенсорном экране. – Просто невероятно!

– Что такое? – спросил я, стоя позади нее в паре метров.

– Подойдите, – обратилась она ко мне, не отрывая взгляда от прыгающей стрелки прибора.

Я послушно подошел ближе. Ольга Владимировна резко развернулась и буквально ткнула мне в лицо трещащий датчик.

– Магометр фиксирует небывалое значение в магическом спектре, Егор Дмитриевич. Здесь совершенно точно была замешана магия, причем настолько сильная и концентрированная, что прямо в этой точке датчик банально не справляется с нагрузкой и выдает системную ошибку! А это значит, что всплеск был такой чудовищной мощности, о которой не было известно уже сорок лет!