"Фантастика 2026-145". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1166

— Ты стоишь так, словно тебя наказали. — произносит он растягивая слова, как всегда, когда хочет меня задеть. — Словно ждешь, что я прикажу тебе подойти. Боишься?

— Я не боюсь, — отвечаю я, но голос слегка дрожит, выдавая меня. — Просто слушаю, как ты играешь. Это красиво.

— Красиво, — усмехается он. — Ты смотришь на меня, как на монстра, Элария. Не отрицай. Я вижу это в твоих глазах каждый раз, когда ты думаешь, что я не замечаю. Ты стоишь у стены, боясь подойти ближе, будто мои эмоции снова сожгут тебя до крови, и в то же время слушаешь музыку, словно ищешь в ней что-то человеческое. Что ты там выискиваешь? Слабость, которую можно использовать, или просто оправдание для себя, чтобы не ненавидеть меня?

Внутри все содрогается от этой его способности читать меня, как открытую книгу, которую он перелистывает по настроению.

— Я не боюсь тебя. Просто не понимаю, как в одном человеке уживается такая печальная музыка и жестокость. И не могу не думать, что эта тоска в мелодии — маска для чего-то гораздо более темного.

Адарис смотрит на меня долгим, пронизывающим взглядом, словно пытается прочесть мысли за моим ответом. Его глаза слегка сужаются, и он плавно встает со стула, подходит ближе, останавливается в паре шагов, склоняя голову набок с хищной грацией.

— Я знаю, о чем ты думаешь, Элария, — проговаривает он уверенно. — Ты смотришь на меня и видишь убийцу отца, думаешь, что это я отравил его за ужином.

— Нет, — отвечаю быстро, слишком быстро, и голос звучит неубедительно даже для меня самой. — Я не думаю так. Почему ты… почему ты решил, что я…

Адарис усмехается, его глаза сверкают в полумраке комнаты.

— Потому что ты смотришь на меня именно так. С подозрением. Со страхом. Ты думаешь, что я ненавидел отца, что жажду власти и мог это сделать. Разве не так? Ты уже обвинила меня в своих мыслях, а теперь цепляешься за мою музыку, за эту печаль в нотах, чтобы найти оправдание, но в итоге все равно решаешь, что это маска для монстра.

Я сглатываю ком в горле, стараясь собраться, но мысли путаются в вихре эмоций. Он прав — часть меня подозревает его. Но Эзар сказал, что Адарис слишком открыт в своей ненависти, чтобы прятаться за ядом. А если Эзар ошибается? Если это все часть плана Адариса — казаться очевидным, чтобы никто не поверил? Я смотрю ему в глаза, пытаясь прочитать правду, но вижу только отражение своей собственной неуверенности.

— Знаешь, трудно не думать об этом, после того, как я видела тебя на рынке. Ты был жесток с тем мальчиком, держал нож у его горла, наслаждался его страхом и отчаянием. Ты мог убить ребенка одним движением, и в твоих эмоциях было это удовольствие от власти, от контроля над чужой жизнью. Как я могу не думать, что ты способен на большее? На убийство отца, на узурпацию трона, на все, что встанет на пути?

— Значит, все-таки ты уже обвинила меня в своих мыслях без доказательств, — произносит он, делая шаг ближе, так, что я ощущаю тепло его тела. — Ты видела меня на рынке один раз, почувствовала мою ярость, и решила, что этого достаточно, чтобы повесить на меня отцеубийство, чтобы видеть во мне монстра, готового на все ради трона. А что если я скажу, что это не я? Поверишь? Или твоя хладная интуиция уже все решила за тебя?

— Если не ты убил короля, — спрашиваю я, глядя ему прямо в глаза, — то кто тогда? Несчастный случай, как говорит лекарь?

— Несчастный случай? — повторяет он с легкой усмешкой, но без веселья. — Лекарь говорит то, что велено говорить, Элария, чтобы не сеять панику, чтобы Совет мог держать все под контролем, пока не решит, кто сядет на трон. Но ты права — это не случайность. Кто-то хотел, чтобы это выглядело естественно, чтобы мы с Дарианом начали подозревать друг друга, чтобы семья раскололась изнутри, пока внешние силы подберут удобного короля — слабого, послушного, без этой нашей крови Эрданов. Не я, но кто-то близкий, кто сидел за столом, кто мог подсыпать в кубок или в тарелку, и теперь ждет, пока мы перегрызем глотки.

— И что будет дальше?

— Тебя это не должно волновать, — отрезает он. — Ты хладница, твоя роль — быть рядом со мной, а не копаться в королевских интригах.

Я чувствую, как внутри все закипает от его слов.

— Как не должно волновать? — спрашиваю я, повышая голос. — Если это ты сделал, Адарис, если ты отравил отца ради трона, то меня это волнует больше всего на свете. Потому что я связана с тобой, и если тебя обвинят, если Совет или твой брат докажут, что это твоя рука — я пойду под лезвие рядом с тобой, как соучастница, как та, кто гасила твою тьму и ничего не сказала. Меня казнят за то, что стояла рядом и чувствовала твою жажду власти, но не погасила ее.

Адарис молчит несколько долгих секунд, глядя на меня с этим своим пронизывающим взглядом, в котором мелькает удивление, смешанное с интересом, как если бы мои слова задели в нем струну, которую он сам не ожидал. Он не усмехается, как обычно, а просто стоит, позволяя тишине растянуться, и я чувствую, как воздух в комнате тяжелеет от этого молчания, от его близости, от того, как его имфирион вдруг тянется ко мне — не жаркий взрыв, а тихий, нежный шлейф, который касается меня, как пальцы по коже. Это ощущение неожиданно мягкое, и я невольно напрягаюсь сильнее, потому что не привыкла к этой тяге, которая не жжет, а манит, заставляя сердце биться чаще.

— Знаешь, Элария, — произносит он наконец, с долгой паузой. — Мне очень нравится, что ты смеешь говорить со мной так, с этим огнем в глазах, который ты прячешь под хладом. Это завораживает, потому что никто другой не осмеливается, все склоняют головы и молчат, а ты стоишь здесь, обвиняешь меня в отцеубийстве, защищаешь себя своими словами, и выглядишь при этом так красиво, будто готова драться до конца.

Я удивляюсь его словам, моргаю, чувствуя, как тепло разливается по щекам, а его имфирион усиливается, обвивая меня невидимой нитью.

— Никому не позволю поднять лезвие на тебя, — продолжает он тверже, а глаза его уже заметно темнеют. — Если кто-то посмеет заподозрить меня и потянется к тебе, чтобы использовать как доказательство или наказать за мою вину — это лезвие упадет на него самого медленно и болезненно. Ты моя тень, моя хладница, и я не отдаю свое. Никто не тронет тебя, пока я жив, даже если весь замок повернется против нас.

Я открываю рот, чтобы ответить, но он вдруг хватает меня за талию, и упирает спиной в рояль. Его тело вжимается в меня, бедра прижимаются к моим с такой силой, что я чувствую его желание, которое вспыхивает мгновенно. Его губы жадно впиваются в мои, словно он хочет выплеснуть в этот поцелуй весь свой накопленный жар, и забрать взамен мой хлад, высосать его до последней капли, чтобы наконец почувствовать облегчение.

Его поцелуй углубляется, требуя ответа, которого я не даю, одна рука сжимает мою талию так сильно, что пальцы впиваются в ткань хартана, почти до кожи, другая скользит вверх по спине, запутывается в волосах у затылка, тянет голову назад, чтобы шея обнажилась, и его губы перемещаются туда.

Я не хочу этого. Не хочу. Внутри все кричит: оттолкни его, вырвись, беги, ударь, закричи — что угодно, лишь бы не это. Это неправильно, это разрушает меня изнутри, слой за слоем снимает то, что осталось от меня самой, от моей воли, от моего тела, которое должно принадлежать только мне. Но я обязана. Я хладница. Мой долг — давать ему покой любой ценой, в любом виде, даже если его жар требует выхода через тело, через обладание, через то, чтобы я лежала под ним без сопротивления и гасила его огонь своей покорностью.

Адарис вдруг отрывается от моей шеи, поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза так близко, что его сбившееся дыхание обжигает лицо. Его зрачки расширяются, в них эта тьма, смешанная с голодом. Он замирает, словно что-то в моем взгляде неожиданно ударяет его, и я вижу, как выражение его лица сменяется растерянностью.

— Проклятье, — зло шепчет он, резко отстраняясь, и отпуская меня так внезапно, что я едва удерживаюсь на ногах, упираясь ладонями в крышку рояля. — Я не должен был так делать, Элария, не должен был набрасываться на тебя, как зверь, заставлять терпеть это только потому что ты моя хладница и не можешь отказать.