"Фантастика 2026-145". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1095
Он подходит к столу, наливает воду из графина в стакан, ставит его обратно на стол. Опять эта череда действий: вытащить из цепей, перевести в новую комнату, налить воды, показать, что все под контролем. Не забота, а дисциплина. Контроль над каждым шагом.
— Все, что тебе нужно, — здесь.
Он не смотрит на меня, скользя взглядом по комнате, отмечая каждый предмет и проверяя, нет ли чего-то лишнего.
— Выйти не получится. Замок тяжелый, ключ будет у меня. До конклава ты останешься здесь. Это не просьба, эрида. Это условие. Ты нужна мне ясная и собранная. Не пытайся сбежать, стража внизу умеет делать свое дело.
Я задерживаю взгляд на нем, скрещивяя руки на груди, каждое движение подчеркивает ту прямоту, с которой я привыкла встречать ультиматумы.
— Когда этот твой конклав? Сколько времени мне здесь сидеть?
— Через две недели.
— Две недели? И все это время Ривен будет сидеть в охотничьем доме, прикованный к стене и ждать? Просто потому что так проще для тебя?
— Ты сама просидела в том доме гораздо дольше, — говорит спокойно, будто это оправдание. — Он крепкий, выдержит. Я дам приказ кормить его и перевязывать раны. Я не собираюсь терять свой залог.
— А как же слеза? Ты больше не собираешься требовать ее? Или все это только отсрочка до конклава?
— Нужна. Но сейчас важнее твоя способность.
Конечно. Вот почему его сделка касается только свободы Ривена. Ни слова о моей. Все четко. Я помогаю — он отпускает соплеменника. На меня условий не ставит, не обещает ничего, даже не делает вид.
Я замечаю, как его взгляд уходит с моего лица ниже, к шее. За воротником ощущаю знакомое покалывание — иней, серебристый след голода, уже проступил на коже. Каин замечает это, его взгляд меняется, как если бы, что-то внутри него сдвинулось.
— Это… больно?
Так. Суровый, но уже не безжалостный принц спрашивает, больно ли мне. Для чего ему это знать? Вижу по его глазам — он сам поражен тем, что этот вопрос вообще вырвался. Словно не верит, что способен спрашивать о чем-то, что выходит за пределы его привычной жизни. На секунду возникает почти животное желание отвернуться, оттолкнуть его взгляд, прогнать самого Каина — пусть уходит, не возвращается, не лезет в то, что ему никогда не понять. Хочется сказать ему резко: «Уходи. Я не хочу таких разговоров. Я не твоя, чтобы спрашивать о боли.» Но вместо этого рука сама тянется к воротнику рубашки.
— Пока не больно, — произношу ровно. — Просто холодно.
— И ты всегда… чувствуешь это?
— Иней появляется только если долго не питаюсь. Но холод всегда внутри. Просто слабее, когда я сыта. Здесь, — я касаюсь груди сквозь ткань, — холод идет отсюда. У меня ведь тоже есть сердце, принц. Просто оно замерзшее, скованно льдом.
Вижу, как Каин задерживает взгляд на моей руке, приподнятой у груди, и мне кажется, что он пытается представить себе этот внутренний лед. И не знает, чему удивляться больше — тому, что у меня вообще есть сердце, или тому, что оно не греет, а отнимает тепло.
— Если не питаться, холод начинает идти от сердца по всему телу. Он сковывает движения, забирает ощущения. Ваши эмоции — имфирион, — делаю акцент, чтобы он уловил разницу, — помогают не замерзнуть.
Каин сдвигает плечи, внутри у него явно нарастает новая волна вопросов, но он не позволяет им выйти наружу. Вижу, как пальцы сжимаются, взгляд его становится еще пристальнее, он цепляется за каждое слово, как за карту неизвестной территории.
— Странно получается. У людей сердце, чтобы согревать, оно позволяет нам жить. А ваше вас же и убивает.
— Ты говоришь так, — произношу, наклоняя голову, — словно тебе жаль меня?
Он напрягает подбородок, собираясь возразить, но не торопится. Смотрит, не отводя глаз и молчит.
— Так это называется у вас? — тихо уточняю, не убирая руки с груди. — Жалость? Или это просто удивление?
— Я не жалею тебя, эрида. Жалость — это когда хочется облегчить чужую боль. А у тебя ее нет. Я этого не понимаю и наверное, никогда не пойму.
Он говорит спокойно, без резких интонаций, как будто уже не видит смысла скрывать собственную растерянность.
— Вот и хорошо. Мне не нужна жалость, принц. Я знаю, кто я есть.
Сбрасываю с плеч его плащ, отдаю ему — держа на вытянутой руке, не делая ни шага навстречу. Принц принимает его почти не глядя, коротко кивает, перекидывая через руку. Взглядом скользит по мне, смотрит еще мгновение, потом резко отступает, возвращая себе прежнюю собранность. Взгляд его становится снова холодным.
— Отдыхай, эрида. До конклава ты остаешься здесь. После — посмотрим.
Дверь за ним захлопывается, и в этой тишине остается что-то новое, как если бы между нами, помимо холода, появилась еще и простая, не названная вслух честность.
Глава 19
Каин
Закрываю за собой дверь и на мгновение опираюсь о стену. В груди тяжело, словно задел нечто, что не должен был трогать — сердце, которое не согревает, а убивает…
Стискиваю кулак, пытаясь стереть из памяти этот жест, как ее пальцы, холодно, почти равнодушно сжимали ткань рубашки. Пора бы признаться самому себе, что эта эрида задела меня сильнее, чем я себе позволял.
Любопытство?
Да, оно есть, острое и не дающее покоя. Я хочу понять, что внутри нее, увидеть, как она меняется, если вообще способна меняться. Смешно, но во мне шевелится та самая тяга к неизведанному, с которой когда-то смотрел на затмение. Хочется подойти ближе, даже если знаешь, что можешь ослепнуть. Зачем мне все это? Не должен ведь. Я принц, и не имею права на слабость, тем более на слабость к тому, кто должен быть для меня только силой, которую я использую ради будущего государства. Но все это — ложь. Себе врать не выйдет. Она держит мое внимание, захватывает мысли даже тогда, когда я пытаюсь думать только о делах.
Отталкиваюсь от стены, заставляя себя шагнуть в сторону коридора. Нужно проверить, что стража на месте, что эрид жив, что никто из слуг не сунется в охотничий дом. Но ноги сами ведут меня к дверям, где давно не жду ничего нового.
Поворот, коридор, лестница.
Я спускаюсь, не задерживаясь, внизу еще один коридор, длиннее и темнее. Прохожу его до конца, останавливаюсь, касаюсь ладонью потертой бронзовой ручки. Сколько раз зарекался сюда не заходить без необходимости, но каждый раз оказываюсь здесь, когда внутри что-то не укладывается.
Толкаю дверь плечом. Внутри полумрак, свечи не горят, только отблеск месяца ложится полосой на край кровати. В комнате пахнет лекарствами, которые месяцами приносят сюда по расписанию. Отец полулежит, опершись на изголовье кровати. Глаза открыты, взгляд упирается в стену напротив. Руки спокойно лежат поверх покрывала, будто и не болен вовсе, а просто задумался. Вот уже полгода он живет между жизнью и смертью. Иногда он встает, медленно проходит по комнате, смотрит в окно. Он ест, пьет, сам укладывается спать, но никого не узнает и не отвечает ни на один вопрос.
Стою несколько секунд, в груди все тяжелее. Подхожу ближе, опускаюсь на знакомый скрипящий стул у изножья. Прислушиваюсь к его дыханию, к редким движениям век. Вижу, как свет месяца ползет по его щеке, задевая уголок рта. Словно бы вот-вот дрогнут губы, но нет.
— Только ты знаешь, — выдыхаю почти шепотом, — только ты знаешь, что это был не я.
Отец не моргает, не двигает рукой, но мне кажется, что он слышит. Или я просто хочу в это верить.
— Все думают, что это я сделал ради трона. Валден, Лисария, они смотрят на меня так, словно ждут подтверждения. Они все уверены, что я — твой сын, покончил с тобой, чтобы получить корону. А ты знаешь, что это не так.
Смотрю на его осунувшееся лицо и вспоминаю, сколько раз ловил его суровый взгляд за столом.
— Мне не жалко потерять тебя, — выдыхаю едва слышно, всматриваясь в его пустые глаза. — Потому, что как отец ты ушел из моей жизни в тот день, когда заболела мать. Твоя любимая Иссель.