В объятиях чудовища (СИ), стр. 33

Дура. Ни на что не приспособленная. Они эхом отозвались в голове, разрывая что-то внутри. Я всегда знала, что она меня винит — за отца, за свои жертвы, за мою неудачу.

Но услышать это так прямо… Слёзы жгли глаза, но я моргнула, не давая им скатиться. Не плачь. Не перед ней. Ты такая же, как твой отец. Он ушёл, бросил нас, и теперь я — копия его в её глазах. Ненужная, обременительная.

— Мам… мне некуда идти, — прошептала я, голос сломался на последнем слове.

Она покачала головой, её глаза были холодными, решительными.

— Значит, завтра ты пойдёшь искать работу и с первой зарплаты съезжаешь на съёмное жильё! Учись жить сама!

Её слова повисли в воздухе, окончательные, как приговор. Я кивнула, чувствуя, как мир рушится. Завтра. Спорить было бесполезно. Она уже решила.

— Я поняла, мам… — прошептала я, вставая. Ноги были ватными, как будто вся сила ушла на то, чтобы не разрыдаться.

— Вот и хорошо. Можешь ночевать в своей комнате, и раз уж ты теперь тут живёшь — домашние обязанности на тебе. Мы с Юрой работаем до поздна.

Она встала и ушла, не обняв, не сказав ничего тёплого. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком, оставив меня одну на кухне. Я села обратно, обхватив себя руками, и наконец дала волю слезам.

31. Шанс

— Ох, Ева, как хорошо, что ты пришла! Я так тебя давно не видела, а ты все такая же тростиночка, мне кажется, ты даже похудела. Ну, проходи, проходи, давай обнимемся!

Я стояла в дверях знакомой студии, и Тамара Георгиевна, моя бывшая учительница, уже тянула ко мне руки. Её объятия были теплыми, крепкими, как в те времена, когда она поправляла мою позу у станка.

Я уткнулась в её плечо, чувствуя запах лаванды от её кофты и лёгкий аромат чая из кабинета. Студия не изменилась: те же зеркала от пола до потолка, потертый станок, стопки нот на пианино. Только теперь здесь было тихо, без смеха девчонок и стука пуантов по полу.

— Тамара Георгиевна, здравствуйте, — пробормотала я, отстраняясь. — Я… я просто зашла, думала, может, вы поможете с… ну, не знаю, с мыслями.

— Евочка, пойдём, мы с тобой чаю выпьем. Пойдём, пойдём со мной.

Она взяла меня под локоть, как всегда делала, когда хотела приободрить, и повела в свой маленький кабинет за сценой. Там стоял старый стол, заваленный бумагами, и электрический чайник, который она сразу включила.

— Это новый рецепт, клюквенный зефир, пальчики оближешь. Давай садись скорее, рассказывай, как там у тебя.

Я села, чувствуя, как слёзы подступают. Чашка с горячим чаем оказалась в моих руках, и я сделала глоток, чтобы не расплакаться сразу. Зефир был мягким, кисло-сладким, но я едва почувствовала вкус.

— Да как… — начала я, глядя в чашку. — Вот вернулась. В институте не прижилась, Тамара Георгиевна. Всё не то, всё чужое. А балет… балет я бросила, вы же знаете.

Она опустила взгляд, тяжело вздохнула, сжав пальцами свою чашку, и сказала:

— Да, Ева, ты знаешь, я понимаю. Я ведь кроме балета сама ничего больше не умею. У нас, спортсменов — мы же спортсмены, Ева, — у нас, как ты: либо учишься и не так много времени отдаёшь спорту, либо ты спортсмен и потом идёшь в спорт. А вот так вот, чтобы и там, и тут блистать, мне кажется, это не дано никому, Ева. И вот я до сих пор не могу понять, что им было в училище в твоём не так. Почему они тебя не взяли? Ты прекрасно танцуешь, я сама тебя тренировала. Я скорее поверю в то, что кто-то купил место для своей дочери, внучки, хрен знает кого, но в это я поверю больше, чем то, что у тебя нет таланта.

Её слова кольнули в самое сердце. Я всегда знала, что она верит в меня больше, чем кто-либо. Даже больше, чем мама. Мама видела во мне только свои несбывшиеся мечты, а Тамара Георгиевна видела талант. Настоящий.

— Ну раз ты не прижилась в институте, куда поступила, Ева, давай попробуем ещё раз. Как я говорила твоей маме: отправляй её с первым потоком поступающих, но нет, в рога упёрлась. Бриллиант, всё подождут. Ева, никто ждать не будет, в конце вагона… Всё, она вспоминает себя, думает, что если она приехала одна из первых и её поэтому не взяли, потому что все якобы придирались к ней, но я-то тебе скажу, Ева, я её ведь тренировала. Твоя мать никогда не была способна на балет. Слишком грубая и неуклюжая. Всё грезила этим балетом, уроки прогуливала, смотрела, как другие танцуют, всё обогнать всех пыталась, но нету у неё этой лёгкости, нет таланта. Она даже музыку не слышала никогда. Я помню прекрасно, как училась.

Я кивнула, глотая ком в горле. Мама всегда винила всех вокруг в своих неудачах, а меня заставляла жить её жизнью. “Ты будешь лучше, чем я”, — говорила она, а потом, когда меня не взяли, её разочарование было как нож. Она до сих пор не простила.

— У меня не будет времени тренироваться, — тихо сказала я. — Мать сказала искать работу. Я не потяну тренировки и работу, сами же понимаете.

Женщина кивнула, а потом вдруг произнесла:

— Ну так устраивайся к нам!

Я подняла бровь:

— В качестве кого?

— Ну как это в качестве кого! — воскликнула она. — Будешь моей помощницей! С младшей группой заниматься, растяжка, помощь. Они же совсем малыши, мне как раз нужна такая девочка. Я уже в возрасте, всё сама охватить не могу.

Я уставилась на неё. Работа? Здесь? В студии, где я выросла? Это было как мечта. Но… зарплата? Я быстро подумала о деньгах.

— Я тебе часы удобные подберу, — продолжила она. — У нас тут немного, но на съём жилья хватит и на поесть тоже. Ешь ты как птичка, ты никогда много не ела. А там, глядишь, пока они тренируются, и ты вместе с ними. Как смотришь?

Я кивнула, чувствуя, как слёзы наворачиваются. Это был шанс. Настоящий. Не балет, но близко к нему. Ближе, чем экономический факультет.

— Я… согласна, — прошептала я. — Спасибо вам огромное!

— Ой, да брось ты, это мелочи! — засмеялась женщина. — Ладненько, мне пора, у меня скоро ещё одна группа. А ты давай не раскисай, Ева, не раскисай. Мы все вместе сможем. Они ещё поймут, какую звезду они потеряли. Ты талант и всегда была талантом.

Она встала, обняла меня крепко, и я вышла из студии с листками трудового договора в руках. Два листочка, скреплённых степлером. Это был мой шанс на новую жизнь. Не та, о которой мечтала, но… своя.

Домой шла немного в унылом настроении. Всё-таки балет остался позади, как старая пачка в коробке. Когда пришла, взяла пылесос, пропылесосила, помыла полы, посуду. Достала мясо, разморозила, сварила суп и ещё, подумав, сделала лапшу по-флотски.

Время было уже позднее, и дверь хлопнула. Из коридора послышались шаркающие шаги. Это точно была не мама. На кухню зашёл Юра, он посмотрел на меня, принюхался и сказал:

— Ох, как вкусно пахнет! Ну, я другого от дочери моей заюшки и не ожидал. Ну что, накладывай, будем пробовать!

Я кивнула, наложив ему поесть, хотела уже уйти, но на выходе он схватил меня за руку, несильно, и сказал:

— Ты куда? Поедешь, посиди со мной, давай хоть поговорим.

Мне не нравилось, что он меня трогает, и я аккуратно отцепила его руку от своей, произнесла:

— Извините, пожалуйста, я устала и хочу отдохнуть.

Ответ не очень понравился ему, но он ничего не сказал, скривил губы и принялся есть.

Зайдя к себе в комнату, я наконец-то достала из рюкзака трудовой договор, который мне сегодня передала моя бывшая учительница. Бродя глазами по нему, я посмотрела на зарплату — да, немного. Похлопав по карманам, я достала свой телефон. Я отключила его, когда садилась в поезд, и до сегодняшнего момента не включала. Сейчас мне необходимо было войти в интернет и посмотреть варианты съёма жилья.

Как только я включила телефон, сердце рвалось — более сотни пропущенных и очень много СМС. Они замелькали оповещениями и не прекращались несколько минут. Последнее, которое я увидела на экране, было: “Ева, я тебя очень прошу, не глупи, возвращайся пожалуйста домой”. И следом за ним всплыло ещё одно: “Ева, если ты думаешь, что сбежать от меня — это хороший вариант, то ты глубоко ошибаешься. Я найду тебя, и мы все равно поговорим”.