В объятиях чудовища (СИ), стр. 32

— Охренеть... Хороша, малявка! — его ухмылка была хищной, знакомой. — Смерч, глянь на этого ублюдка-то нашего. Преподавателя. Глаза на лоб. Готов слюнями ноги ей вымыть. Уж небось в башке давно разложил, как будет её гнуть на своем пошлом диване...

Он обернулся к Смерчу. Ждал. Слова. Знака. Смерч медленно, очень медленно отвел взгляд от её стройных, идеальных ног. Поднял глаза на Торнадо. Внутри бушевало. Ледяная ярость от видео с подвала. И... что-то новое. Дикое. Горячее. Нацеленное точно в этого пиджака внизу. В его грязный взгляд, ползающий по ЕГО балерине.

— Сегодня, — голос Смерча прозвучал тихо, но каждый слог падал, как камень в воду. — Эту мразь прокатим, Буря. До самого дна. Торнадо, — кивок в его сторону, — фургон. У нашего «клиента» сегодня... интимная встреча с совестью. Очень... болезненная.

Они растворились в тенях, как и пришли. Дым сигарет Торнадо еще висел в воздухе, как призрак.

Вечер. Складской район. Глухомань. Воняло гнилью, мазутом и страхом. Их «клиент» уже не был хлыщом. Пиджак висел клочьями. Лицо превратилось в кровавое месиво. Он хрипел, захлебываясь собственной кровью. Буря и Торнадо стояли статуями во тьме. Только огоньки сигарет выдали их присутствие.

Смерч наклонился. Вцепился в слипшиеся, окровавленные волосы. Рванул на себя. Хруст. Скулеж.

— Как звали? — вопрос вышел шепотом, ледяным. — Девчонку. Балерину. Ту, что ты сегодня в башке своей гнилой трахал. Как звали?

Мычание. Кровь пузырилась на губах. Смерч тряхнул сильнее.

— Ева... Вишневская... — прохрипел преподаватель, брызгая розовой слюной.

Ева Вишневская...

Имя обожгло сознание Смерча. Стало клеймом. Его клеймом.

— Слушай сюда, отродье. Ты её не примешь. Никогда. Откажешь. Любой ценой. Любой причиной. И если узнаю... — Смерч навис ближе, чтобы тот увидел в его глазах ту самую мертвую пустоту, что предвещает конец, — ...что тронул хоть одну девчонку после этого... Хоть мизинцем. Хоть взглядом...

Преподаватель затрясся, как в лихорадке. Животный ужас сковал его.

— ...я вернусь. И вырву твои жалкие, дохлые ручонки, падаль. Понял?

Тот закивал. Бешено, истерично. Глаза стали белыми шарами ужаса.

Смерч разжал пальцы. Тело рухнуло на бетон, бесформенным комком страха и боли. Он вытер ладонь о бедро. Повернулся. Пора.

Его шаги гулко отдавались по бетону. Он прошел мимо теней — своих теней. В глазах все еще плыл образ белого Лебедя. Хрупкого. Недосягаемого. Его. В ушах стоял тот щемящий мотив.

Мысли кружились, как стая черных воронов, заглушая все — и хрипы за спиной, и гул города, и привычный холодный гнев, твердя одно и то же:

Будет моей.

Он столько трудов вложил и сейчас он не отпустит её так просто.Тем более после того как присвоил.

Распробовал.

30 Лишняя

Я с содроганием нажала на звонок. Стараясь не думать о том, что мне сейчас скажут и как далеко меня пошлют. Дверь квартиры открылась с ленивым скрипом, и на пороге появилась она. Сонная, в застиранном халате, который когда-то был розовым, а теперь выцвел до бледно-серого.

Мама щурилась от света лампочки в подъезде, её волосы, седеющие у корней, были растрёпаны, а лицо помятое от сна. Она смотрела на меня пару секунд, не узнавая, а потом её глаза расширились.

— Ева? Ты что тут делаешь? Ты должна быть на учёбе!

Её голос был хриплым, недовольным, как всегда, когда что-то нарушало её планы. Она запахнула халат плотнее, скрестив руки на груди, и я увидела, как в её взгляде мелькает раздражение. Не радость от встречи, не объятия. Только это вечное недовольство, которое преследовало меня всю жизнь.

Я сглотнула ком в горле, пытаясь не разрыдаться прямо здесь, на пороге. Всё, что накопилось — страх, боль, предательство — рвалось наружу, но я не могла. Она не поймёт. Никогда не понимала. Для неё я всегда была обузой, неудачницей, которая не оправдала вложенных усилий.

— Мам… я… — слова застряли, как кость в горле. Слёзы жгли глаза, но я моргнула, заставляя их отступить. — Можно войти?

— Заходи уже, чего стоишь! — рявкнула она.

Знакомый запах, смесь сигаретного дыма, дешёвого кофе и чего-то затхлого — ударил в ноздри, и на миг меня пронзила ностальгия, смешанная с болью. Это был дом, но никогда не был домом. Я развязала шарф, стянула ботинки, чувствуя, как мама сверлит меня взглядом. Её недовольство висело в воздухе, густое и удушающее.

Кухня была крошечной, заставленной старой мебелью: стол, покрытый клеёнкой с цветами, пара стульев и холодильник, который гудел, как уставший зверь. Мама села за стол, не предлагая мне сесть, и уставилась выжидающе. Её глаза, такие же, как мои, но усталые и жёсткие, требовали объяснений.

— Рассказывай. Тебя отчислили, да? Так и знала, что ты ни к чему не приспособленная.

Слова ударили, как пощёчина. Я села напротив, чувствуя, как внутри всё сжимается. Отчислили… Я кивнула, не в силах рассказать правду прямо. Пусть думает, что хочет. Главное — крыша над головой, хоть на ночь.

— Да, мам. Меня отчислили, — прошептала я, глядя в стол, где виднелись старые царапины от ножа. В груди болело не от лжи, а от того, как легко она поверила в мою неудачу. Как будто это было предрешено.

Она фыркнула, откинувшись на стуле, и её халат слегка распахнулся, показав выцветшую ночнушку. Её лицо исказилось в знакомой гримасе разочарования, что преследовала меня с детства.

— Ева, я отдала тебе всю молодость и думала, что ты взрослая и самостоятельная и не заявишься ко мне в первый же год! Я думала, ты хотя бы, понимая, что не способна учиться, прибьёшься к мужику побогаче и осядешь в столице!

Её слова резанули по живому. Прибьёшься к мужику… Как будто я — бездомная кошка, а не дочь. Боль накатила волной, жгучая, такая знакомая. Она всегда видела во мне только обузу, только способ оправдать свои жертвы.

А теперь… теперь я вернулась, сломанная, и она даже не спросила, что случилось. Только это вечное обвинение. Слёзы подступили, но я сжала кулаки под столом, не давая им вырваться. Не сейчас. Не перед ней.

Я открыла рот, чтобы ответить, но тут раздался шаркающий звук из коридора. Резко обернулась, сердце подпрыгнуло. По коридору, щурясь от света, шёл мужчина — средних лет, в одних трусах. Он чесал живот, зевая, и выглядел так, будто только что проснулся от глубокого сна. Мои глаза расширились от шока — кто это? Я перевела взгляд на маму, которая поджала губы, явно недовольная прерыванием.

Мужчина зашёл на кухню, хрипло буркнув:

— Заюшка, а это кто?

Мама вздохнула, закатывая глаза.

— Юра, это моя дочь — Ева.

Юра округлил глаза, уставившись на меня с внезапным интересом. Его взгляд скользнул по мне. От лица вниз, по фигуре, и задержался чуть дольше, чем следовало. Мне стало не по себе — этот масляный блеск в глазах, как будто он оценивал товар на рынке. Я отвернулась, чувствуя, как кожа покрывается мурашками.

— Приятно познакомиться… — пробормотал он, подходя ближе и протягивая руку. Я нехотя пожала её — ладонь была потной, липкой. — О, так а что же ты, заюшка, даже чайку не вскипятила!

Мама фыркнула, вставая.

— Юра, иди спать, я сейчас приду.

Мужчина недовольно буркнул что-то, но ушёл, шаркая обратно по коридору. Я сидела, оглушённая. Заюшка? У мамы… мужчина? Сколько я её знаю, она всегда была одна, с тех пор, как отец ушёл. А теперь этот Юра, с его пузом и масляными глазами…

Мама села обратно, её лицо было недовольным, губы поджаты.

— Ева, я не буду ходить вокруг да около. У меня наконец появился шанс пожить для себя. И я не хочу от него отказываться ради ни к чему не приспособленной великовозрастной дуры-дочери. Ты такая же, как твой отец. Ничего сами без пинка не можете.