В объятиях чудовища (СИ), стр. 31

И тогда он пришел.

Стоял напротив в пустом, безликом пространстве сна. Его красивое лицо, которое сводило с ума пол института, было бесстрастным. Но глаза…

Эти холодные, пронзительные глаза смотрели на меня. Не влюбленно, не злобно. Изучающе. Как ученый на редкий, опасный экземпляр. Как хозяин на вещь, которая осмелилась сдвинуться с отведенного места. В этом взгляде не было ничего человеческого. Только холодный интерес и абсолютная уверенность в своем праве.

Не касался — давил воздухом, как будто его присутствие вытесняло кислород. Во сне я замерла. Знакомый ледяной ужас сковал тело. Он не двигался. Не говорил. Просто смотрел. Этим взглядом, который прожигал насквозь: Ты моя. Ты всегда была и будешь моей. Куда бы ты ни сбежала, чужой потолок над головой не изменит этого. Ты моя собственность.

Я проснулась от собственного всхлипа, резко дернувшись. Сердце колотилось как бешеное. За окном мелькали незнакомые леса, чужие станции. Спасение. Подальше от его города, от его влияния, от его глаз.

Но холодок от того взгляда остался. На сердце. На душе. Наивная дурочка. Кто же знал? Кто мог подумать, что всеобщий любимец, справедливый защитник слабых, блестящий спортсмен, наследник именитой семьи... окажется таким чудовищем?

Чудовищем, которое не любит, не чувствует, но умеет присваивать. Присваивать жизни, волю, само право дышать без оглядки. И я была его самой ценной, самой сложной, самой ненавистной добычей.

Потому что я осмелилась убежать из-под его носа. Из своего же дома. Он — лицо с обложки, герой института и гроза студентов. И никто не знает, каким бывает его взгляд, когда он считает тебя своей.

Я прижалась лбом к холодному, дребезжащему стеклу, глотая воздух чужого утра. Поезд мчался вперед, увозя меня от кошмара. Но знала ли я тогда, что от таких кошмаров не убежишь по рельсам? Что чудовище не отпускает свою собственность просто так? Что этот побег – не конец страха, а только начало новой, еще более изощренной охоты?

Пока – нет. Пока был только стук колес, холодок стекла и хрупкая, дрожащая надежда на то, что там, на краю карты, где кончаются рельсы, начнется новая жизнь…

Открыв глаза, я мгновение ничего не понимала. Солнце уже катится к закату. Глухой грохот колес, запах пыли, пота и металла, жесткое сиденье, впившееся в бок... Где я? Память вернулась обжигающей волной: рюкзак на коленях, билет до «конечной», побег. Побег от него.

За окном мелькали чужие леса, серые от предзимья. Спасение. Но вместо облегчения в горле встал ком. Тот ледяной взгляд из сна, взгляд хозяина, оценивающего сбежавшую собственность, все еще висел в воздухе, невидимый, но осязаемый. Я сглотнула, пытаясь прогнать образ, и машинально прижала ладонь к холодному стеклу. Я смогла сбежать от него под предлогом работы… Вечером он уже все поймет.

29. Лебедь

— Ты нашел её?

— Блять, Демид я не волшебник если ты не забыл! — Прорычал мужчина на том конце трубки и и тяжело выдохнув сказал — Ты позвонил седьмой раз за три часа, успокойся и подумай куда она могла дется. У нее есть друзья?

Демид перевел взгляд с окна на избитого парня привязанного к стулу. Мелкий пиздюк молчал как рыба.

— Ищи, я позже позвоню.

Он сбросил вызов и посмотрел на ночной город. Куда ты подевалась, моя Ева?

— Я даю тебе последний шанс сказать мне куда могла уехать Ева.

— Иди ты нахуй псих! Ты урод моральный!

Шипел парень разбитыми губами дергаясь на стуле. Как же он достал его…

Демид толкнул стул и парень упал на свои руки заорав.

— Неправильный ответ. Давай я простимулирую тебя дать мне верный. У тебя ведь старший брат сейчас в органы попасть хочет? О, он очень хочет. А если у него найдут дома…. пару незарегистрированных стволов из которых грохнули несколько человек? Мне кажется он сядет на очень большой срок.

— Ублюдок…

— Полегче с оскорблениями пиздюк. Где. Моя. Ева?

— У матери…

Парень закусил губу и отвел взгляд. А Демид наклонился над ним и улыбнувшись сказал. — Ну вот, а мог бы сразу сказать и все бы обошлось малой кровью.

Он поднял его за футболку и разорвал кабельные стяжки на руках. А затем вышел под проклятья которые сыпались в спину.

В его голове сейчас стояло только одно - Его первая встреча с маленькой балериной… Он помнил её, как будто это было вчера.

Тень балкона была их укрытием. Холодным, пыльным, пропитанным запахом старого бархата и безнадежности. Они вросли в нее, втроем, как каменные истуканы, нависая над пропастью зрительного зала, где копошился жалкий, наигранный мир. Торнадо, Буря и Смерч. Тени среди теней. Свет со сцены лизал их кроссовки, не смея подняться выше.

Голос Бури прорвался низким гулом, едва различимым над шепотом скрипок:

— Мразь завелась в подвальных классах. Новеньких ломает. Первогодок.

Его слова повисли в дыму тяжело, как предзнаменование.

Торнадо чиркнул зажигалкой. Огонек вспыхнул, осветив на миг его каменное лицо — ни мысли, ни сомнения. Только привычная готовность. Он затянулся, выпустил струю дыма в полумрак.

— Откуда инфа? — голос был ровным, как лезвие. — Уверен, что не пиздеж? Обиженки могли накатать. Мечтали в кордебалет — не взяли.

Буря молча протянул телефон. Экран вспыхнул, ослепив их ночь белым адом. Торнадо наклонился. В отблеске экрана застыли его черты. Ни ярости, ни отвращения. Пустота. Та же пустота, что была и у Смерча, пока не наступало время действовать. Но картинка... Плетки. Наручники. Слезы, смешанные с тушью. И этот пьяный хохот... Он резал тишину даже без звука. Голос сволочи, записанный на видео, стал последним гвоздем.

Торнадо оторвался. Затянулся глубже, будто пытаясь дымом выжечь увиденное из глазниц.

— Понял. Действуем как всегда.

Смерч стоял, прислонившись к бархатной колонне, спиной к залу. Наблюдал за ними — своими орудиями. И вдруг... повернулся. Не по команде. Не из интереса. Что-то потянуло. Тишина, наступившая на сцене, или сдвиг воздуха. Рука сама поднеслась к губам — низкий, звериный присвист вырвался сам собой.

— Ты посмотри... Какая маленькая балерина.

Торнадо стряхнул пепел на дорогущий, замызганный ковер. Плевать. Его взгляд скользнул вниз, ленивый, равнодушный.

— Правда. Хрупкая, — бросил он, как о погоде.

Потом появился ОН. Преподаватель. Хлыщ в кричащем пиджаке. Маленький царь маленького ада. Ткнул указкой — раз! — и стайка белых птичек разлетелась. Осталась одна. Та самая. Маленькая. Казалось, дунешь — сломается. Тонкая талия, руки-веточки, белое облако тюля вокруг бедер.

И полилась музыка. Что-то щемящее. Скрипка. Или арфа? Неважно.

Мир... Мир просто рухнул. Осталась только сцена. И она. Эта хрупкая тростинка вдруг... взмыла. Стала Лебедем. Чистым, трагичным, неземным. Каждое движение — вздох, боль, отчаяние и невероятная сила. Внутри Смерча раздался ЩЕЛЧОК. Громкий. Твердый. Как сейф, захлопывающийся навек. Мысль ударила молнией, прошивая мозг: Моя. Хочу.

Музыка смолкла. Она замерла. Последняя поза. Весь зал застыл в немом выдохе. И тут — свист. Тихий, похабный. От Торнадо.