Сталинград (СИ), стр. 37

Прокопенко в темноте вскрывал капот семёрки и светил под кожух — глубже, чем зашивают на ночь дробь. Ключ его постукивал уже не тем мерным перебором, под который машину доводят к утру, а вразброд, с провалами тишины, где он что-то щупал и молчал. На юго-западе, далеко за обводом, в той стороне, куда мы сегодня ходили и куда пойдём завтра, кромка горизонта тлела рыжим, рваным понизу, — горела дорога от Котельникова, та, что мы били, и ещё что-то горело там, чего мы не били, потому что колонна была не одна.

С КП к ночи передали новое: пока мы жгли хвост, передовые немца прошли ещё. Вышли к Аксаю, зацепились за переправу, лезут дальше, к Верхне-Кумскому. На завтра наряд лёг по тому же квадрату — новая колонна, та же дорога, та же броня. И я лежал в темноте под паузы прокопенковского инструмента и считал теперь не задержанные часы. Я считал, на сколько мотора моей семёрки ещё хватит на эти довороты по корме — и выходило, что, может, и не до Мышковы.

Глава 22

«По танкам»

Цистерна подползла под нос, и я отпустил первую пару эрэсов.

Под плоскостями хлопнуло, две огненные стрелы протянули за собой дымные нити над самым снегом и вошли в борт и под брюхо — и вспухло высоко, жёлто-чёрным грибом, как даёт один бензин: длинную тёмную тушу распороло огнём, плеснуло горящим на колею, на тех, кто шёл рядом. Я довернул, прошёлся по грузовику следом — по тенту, по бортам, осколочно-зажигательным, — и тот клюнул в кювет, и с него горохом посыпались на снег тёмные фигурки. Семёрку я бросил с набором влево, не давая себе виснуть.

Колонну восьмёрка догнала под Аксаем, на марше, на полпути к тому кружку посреди голой степи, куда Трофимов утром положил остриё карандаша: Верхне-Кумский. Гот форсировал Аксай и упёрся туда, наши держали его на земле — мехкорпус, стрелки, на зубах, в упор, — а пока держали, наша работа была одна: чтоб ему было нечем их давить. Он гнал к переправе всё, что катилось и ползло, — танки свежие, бензин, пехоту на броне, ремонт, — и эту-то кишку, тянувшуюся вдоль наезженной дороги от реки на север, я и нашёл первой.

Опасное глаз взял прежде целей. Ближе к голове и в хвосте, на трёх или четырёх угловатых платформах, задрано в небо стояло тонкое — стволы зениток на ходу. Это било. Всё прочее горело, давилось, везло, но убивало только это, и я считал его первым. Уже под этими стволами разобралось тело колонны: впереди и внутри ползли низкие тёмные коробки, оставляя две раздавленные колеи, — танки; между ними жались грузовики, бочки цистерн, угловатые коробки на гусеницах спереди и колёсах сзади, с откинутыми бортами, из-за которых торчали каски. Пехота на броне.

— Цель под нами, — передал я в эфир ещё с подхода. — Танки в теле, между ними бензин и пехота. По коробкам в лоб не лезть. Я с Воробьёвым — голову, бензовозы за головным. Морозов, Сошников — середину, бронетранспортёры, цистерны. Гладков, Сёмин — хвост, тягачи и зенитку. Лагутин — за мной, по моему дыму, отдельно не доворачивай. Заход вдоль, по одному, прошёл — отвалил. Зенитка едет с ними и бьёт на ходу — над одним местом не виси ни секунды. Пошли.

Головную коробку я пропустил — лоб не возьмёшь, — и положил перекрестье глубже, на цистерну за головным танком. Мотор тянул низко и тяжело, не зло; я держал его ровно, не дёргая, как просили с утра. Вот тогда и легли первые эрэсы, и встал первый костёр.

— Голова горит! — Ковальчук захлёбывался с задней. — Бензовоз и грузовик поперёк! Лагутин за вами, бьёт по дыму!

С колонны ударила зенитка — не сплошной шторой, а зло и вразброс. Самоходные двадцатки секли с полугусеничных, не сбавляя хода, мотая над колонной рваные веера; реже, тяжелее частила тридцатисемимиллиметровая с другой платформы, и её разрывы лопались грязными хлопками позади, там, где она брала упреждение по уходящему. Зенитка ехала вместе с целью и стреляла на ходу — оттого и мазала, оттого и не давала встать над одним местом.

Воробьёв свалился на ту же голову, добил короткой по тому, что я зажёг, и вышел чисто, не качнув крылом на отвороте, как привык за осень ходить у меня правым. И тут же довернул сам, без команды, на вторую цистерну — накрыл эрэсами, и второй костёр встал рядом с первым. Голова заклинилась в своём огне: передние танки ушли, а то, что их кормило, горело поперёк, и задние упёрлись.

К семёрке я в то утро пришёл раньше, чем на КП, — затемно, по схваченному за ночь насту. Прокопенко был уже у неё, по локоть в моторе, с лампой, и по тому, как стоял, видно было, что от машины не отходил.

— Гриша. На сегодня дашь?

— На один дам, — сказал он, не вынимая рук. — Коренные перебрал, что было, поставил. Но это не новый мотор, Алексей Петрович, это перебранный битый. На один вылет ровно. — Он выпрямился, обтёр руки, и складка у рта стояла та, что я знал. — Грейте его меньше, чем вчера. Меньше нечем просить.

Я пошёл на КП с тем, что мотор у меня на один. Там наряд оказался на два.

— Сегодня два, — сказал Трофимов сразу, не садясь. На КП пахло не картой, а маслом и непротопленной печкой. — Утром и в полдень. Кто сядет с первого живой и с целой машиной — пойдёт во второй. Так стоит вопрос, не я его так ставлю. — Карандаш лёг от взятого немцем Аксая к кружку. — По дороге у него пробки, скопление, он ждёт очереди через речку. Утром бьёте то, что на марше. В полдень — то, что сгрудится у переправы.

— Чем грузить, — Морозов не спросил, уточнил. — Как четвёртого, или сотку?

— Сотку. — Трофимов глянул на часы, потом на меня; ему уже звонили с КП дивизии, это было видно по тому, как он стоял. — У переправы он сбивается борт к борту, на узком. По куче на узком сотка стоит десяти эрэсов. Соколов, по снаряжению, коротко.

— Утром эрэсы все, лента осколочно-зажигательным гуще — по бензину, по бронетранспортёрам, по тягачам. Танк — корма, борт, гусеница, решётки сверху, кто ляжет удобно. Лоб не трогаем, время на него не тратим. На второй вылет, по переправе, — сотки по две, фугасные, в кучу и в саму переправу; кто на узком стоит, тому деться некуда. Восьмёрку поднимаю. Воробьёв справа, Морозов — Сошников, Гладков — Сёмин, Лагутин с Паниным замыкают.

Замыкающим я назвал Лагутина и услышал в собственном голосе осторожность — не за себя, за него. Машину, что он на брюхо посадил, списали, дали другую с переучёта; облетал вчера круг — и шёл на ней во второй боевой за день.

— Лагутин на чём? — Трофимов уже знал, но спросил.

— На восстановленной. Облетал круг. — Я сказал «пойдёт» и сам себе не до конца поверил, и Трофимов это слышал, и не возразил: после Захарова правое место в паре стояло пустым, и каждый борт был на счету.

К семёрке я вернулся, уже зная то, чего не знал, когда он сказал «на один». Прокопенко стоял там же, у раскрытого капота, и по тому, как не спросил, идём ли, ясно было — про два слышал.

— Наряд на два, Гриша. Утром по колонне, в полдень по переправе. Не я так ставлю.

— Знаю, передали. — Он не поднял головы. — На один — это я даю. Второй вы у него возьмёте сами. Я не дам, я не смогу не дать, — это не одно и то же. — Складка легла глубже. — На второй заход у вас будет соблазн дожать. Не дожимайте. Этот заход и есть та цена, про которую я говорю.

— Беру на себя, — сказал я. И взял.

Морозов с Сошниковым легли по середине. Бронетранспортёр открыт сверху — осколочным в раскрытую коробку попадаешь наверняка. Морозов отработал по двум подряд, и оба встали, и снег вокруг зачернел высыпавшейся пехотой; кто не успел соскочить, остался в коробке. Сошников бил рядом, по третьему, по цистерне за ним, — и я отметил краем глаза: добивать не завис, отвалил с захода сразу, без жадности. Гладков с Сёминым работали хвост: Гладков накрыл эрэсами тягач, и тот загорелся и заклинил колею с хвоста, а Сёмин зашёл на ту полугусеничную двадцатку, что мотала трассами, секанул из пушки по расчёту, по щиту, и веер с неё оборвался.