Сталинград (СИ), стр. 35

А под рёбрами лежало то, чего в разбор не впишешь. Я знал, что мост обречён — не оттого, что мы сорвали один цикл, а оттого, что вся его арифметика была безнадёжна с первого дня. Это было сосчитано во мне давно и без ошибки. Но знать — одно, а гонять эту арифметику к нулю руками, по борту, по полосе, по штабелю в день, сквозь пристрелянный обвод, ценой перетянутых моторов и севших на брюхо ведомых, — это была работа, и её предстояло делать всю зиму, до того дня, что я держал при себе и не называл вслух.

Прокопенко в темноте вскрывал капот семёрки, светил под кожух, щупал, тянул ли мотор масло. Ключ у него постукивал размеренно, без злого нажима — так стучат, когда верят, что к рассвету подымут машину на ноги. На западе, за обводом, не стояло привычного зарева вдоль дороги — горело иначе, низко и точкой: догорал на снегу штабель горючего, который немец привёз ценой целого рейса и не успел растащить по окопам.

Я смотрел на эту точку и считал не её. Утром наряд ляжет на ту же площадку. И на следующее. И так — пока его арифметика не сойдёт к нулю сама, без нас; к этому она и шла. Мы будем гонять её руками всю зиму, борт за бортом, штабель за штабелём, — и каждый из этих вылетов будет уже почти лишним, потому что мост обречён и так. Сорванный сегодня узел этого не отменял. Он только переводил в дым ещё один рейс из тех, которых всё равно не хватит. Победа была настоящая, и бессмыслица за нею стояла тоже настоящая, и жить предстояло между ними — до самого срока, которого я никому не называл.

А с КП к ночи передали новое — и оно стояло не вровень с дымящей точкой за обводом, а поперёк всего, что я думал про зиму. На юго-западе, у Котельникова, немец стянул танки. Не пару, не на марше — выгрузил эшелонами, сосредоточил, изготовил. Он шёл выручать кольцо по земле, там, где по воздуху не вытягивал. И я лежал в темноте под стук прокопенковского инструмента и считал теперь не тонны моста. Я считал, сколько у нас дней до того, как эти танки тронутся, — и выходило, что мало. Совсем мало.

Глава 21

«Котельниково»

Двенадцатого декабря Трофимов начал наряд не с воздушного моста.

Всю первую декаду декабря мы ходили по площадкам внутри обвода — жгли узел, рвали разгрузку, гонять арифметику моста к нулю. А в это утро на карте у Трофимова была не точка внутри кольца. Он положил остриё карандаша далеко на юго-западе, за обводом, у самого края листа, там, где синим была подписана станция Котельниково, и повёл им от станции вверх, на север, к кольцу.

— Сегодня на рассвете, — сказал он, и в голосе не было утренней ровности, была собранность человека, которому ночью переменили всю работу. — На рассвете немец пошёл выручать кольцо по земле. Отсюда, от Котельникова. Танками. Не пехотой, не на марше к фронту — изготовленным танковым кулаком, который он копил, пока мы жгли его гусей над полосой.

Он постучал по станции.

— Манштейн. Не Паулюс, что сидит в котле, — этот снаружи, свежий, со своей армией. Стянул сюда танковый корпус, две дивизии, под полторы сотни машин, может, больше, и нынче на рассвете двинул их на нас, на кольцо. Прёт быстро, по донесениям с раннего утра — десятки километров за день и не сбавляет. К исходу дня передовые будут у речки, у Аксая, если не остановим. Идёт нагло, по голой степи, пока морозы держат землю и танк прёт где хочет.

В землянке стало то особое тихо, которое я знал по плохим утрам. Сёмин перестал дуть на кружку. Гладков смотрел на карту, прищурясь, считая глазами эти полста километров за сутки. Воробьёв стоял у входа, скупой, как всегда, и только переступил с ноги на ногу.

— Если он дойдёт, — сказал Трофимов и не докончил. Докончил иначе, рабоче: — Он не должен дойти. Между ним и кольцом стали наши, на Аксае, на Мышкове, и будут держать. А наша с вами работа — чтоб он шёл к этому рубежу не свежим кулаком, а битым и медленным. Сегодня вы идёте не по полосе. По колонне. По его танкам на марше.

— По танкам, — повторил Морозов, и в этом слове была вся прямота вопроса, который никто вслух не задал: чем.

— По танкам, — подтвердил Трофимов. — И сразу уговор, чтоб потом не было обиды. Танк вы броню в лоб не пробьёте — нечем. Эрэс по башне скользнёт, пушка по лобовой не возьмёт. Не за тем посылаю. Танк на марше — это не один танк. Это танк, за ним бензовоз, за бензовозом грузовик с пехотой, тягач, ремонтная летучка, зенитка на колёсах. Колонна. Бейте по тому, без чего танк встанет: по бензину, по горючему в бочках, по грузовикам с десантом, по тягачам, по гусенице, по корме, по крыше, если ляжете сверху. Не считайте сожжённые башни. Считайте, на сколько вы его сегодня задержали. Каждый час, на который он встанет, — это час нашим на Аксае окопаться. Понятно ставлю?

— Понятно, — сказал я. И, выходя к машинам, бросил оружейнику то, что в этом наряде решало: — Эрэсы все. Сотку — по две, осколочными, под автотранспорт. Снаряди ленту тяжелее на зажигательный, трассер реже — нынче не зенитку пристреливать, нынче жечь. По танку бить корму и борт, гусеницу. Главное — бензовозы и грузовики. Жжём не башню — жжём ход.

Колонну мы нашли не по тому, как над ней стояло, — над ней ничего не стояло. Её выдала сама степь.

Шли низко, под серым декабрьским потолком, на юго-запад, прочь от обвода, в сторону, в какую за все три месяца ни разу не ходили. Степь под крылом разворачивалась белая, ровная, в надувах, чужая. И на этой белизне, прямой тёмной строчкой вдоль накатанной дороги, далеко впереди легло то, что мы искали: колонна на марше. Не россыпь грузовиков, не растянутая кишка отхода, какую мы били осенью, — плотная, тяжёлая, движущаяся гадюка. Впереди и в теле её шли коробчатые тёмные туши, низкие, приземистые, оставлявшие за собой на снегу две раздавленные колеи, — танки. Между ними и за ними тянулись машины помельче: грузовики, тёмные цистерны бензовозов, угловатые полугусеничные, на иных из которых в небо торчали тонкие стволы зениток на ходу.

— Вижу колонну, — передал я. — Гот, на марше. Танки в теле, между ними бензин и пехота на колёсах. По броне в лоб не лезть — без толку. Бьём вдоль и по сопровождению. Я с Воробьёвым — голову колонны и бензовозы за головным. Морозов, Сошников — середину, грузовики с десантом, цистерны. Гладков, Сёмин — хвост и тягачи, чтоб подбитое не растащили. Заход вдоль колонны, по моему. Зенитка тут не как у полосы — она идёт с ними, на колёсах, бьёт на ходу и смещается. Не висеть над одним местом. Прошёл — отвалил, перестроился, зашёл снова. Пошли.

Семёрку я уложил в пологое вдоль дороги, заходя с головы. Колонна росла под носом тёмной строчкой на белом. Головной танк я пропустил — в лоб его не взять, — и подвёл прицел чуть глубже, на то, что шло за ним: длинную тёмную цистерну, бензовоз, прижавшийся к колее. Мотор под капотом тянул тяжело, в полный голос, на пределе малой высоты. Я выждал, пока цистерна подползёт под нос, и пустил первую пару эрэсов. Под крылом дважды коротко шипнуло, две дымные нитки протянулись к колее — один в борт цистерны, второй под брюхо. Вспухло сразу — не дробным разрывом груза, а тем высоким жёлто-чёрным грибом, какой даёт только бензин: цистерна разошлась огнём, плеснула горящим на снег, на колею, на тех, кто шёл рядом. Я довернул чуть и дал по грузовику следом за ней длинную, с проводкой ствола от кабины к корме, — осколочно-зажигательным по тенту, по бортам, — и грузовик клюнул носом в кювет, и с него посыпались на снег тёмные фигурки. Семёрку я бросил с набором в сторону от дороги, на отвал, не давая себе виснуть.

— Горит головной, командир! — Ковальчук с задней кабины, в полслова, через плечо. — И грузовик за ним поперёк дороги! Колонна жмётся в голове!

И с колонны ударила зенитка — не стеной, как у полосы, а вразнобой, зло и подвижно.

Самоходные двадцатки били с полугусеничных прямо с дороги, не останавливаясь, ставя над колонной не сплошную решётку, а рваные веера трасс, что мотались вместе с машинами; тяжелее, реже частила тридцатисемимиллиметровая с другой такой же платформы, и её снаряды лопались поодаль грязными хлопками, с недолётом, там, где она ловила упреждение по уходящему. Это была не пристрелянная заранее стена обвода. Это была зенитка, которая ехала вместе с целью и стреляла на ходу, — оттого и не доставала чисто, оттого и не давала встать над одним местом ни на секунду.