Сталинград (СИ), стр. 16

Глава 10

«Круг»

Пять слепых хвостов на шесть машин я держал в голове со вчерашнего, как держат незакрытый счёт.

Вчера немец взял меня одного, сзади-снизу, и ушёл ни с чем только потому, что у семёрки сзади сидел Ковальчук. Завтра он возьмёт того, у кого стрелка нет, — а таких в моей шестёрке было пятеро. Я думал об этом полночи и к утру решил, чем отвечу, если он придёт за группой, а не за одним.

Цель дали ту же — северную кромку, огневую точку у заводских развалин, короткий удар пушкой по обозначенному рубежу. Поднимал я ту же шестёрку: я с Захаровым, Морозов с Сошниковым, Гладков с Бабенко. Гладкову мотор после городских дней перебрали, борт вернулся в строй; машину Панина третью неделю не собрать без новой поршневой, а Сёмин с Паниным так и ходили пешими. Прикрытие — дежурная пара Як-1, одна на весь участок, как всегда.

Перед вылетом я собрал лётчиков не у карты, а на земле перед землянкой, на утоптанном пятачке, где трава была вытерта до песка сапогами. Цель они знали; я ставил не цель — порядок отхода. Прутиком на песке я начертил кольцо и шесть чёрточек по нему, носами по ходу, и лётчики обступили чертёж кругом, как обступили бы его в воздухе.

— Возьмут на отходе — никто не тянет прямой. Никто не уходит один. По моей команде — в круг: вот так, кольцом, нос в хвост переднему, низко, над самой землёй. — Я провёл по чёрточкам. — Кто впереди тебя — твой; ты прикрываешь его хвост передним оружием. Твой хвост прикроет задний. Сел немец кому-то на хвост — он сам выходит под нос тому, кто идёт за ним. Кольцо держит себя само, пока оно кольцо. Кто из кольца выскочит один — того и снимут, и кольцо за ним не пойдёт. Из круга не выскакивать, что бы ни творилось. Поняли?

— Поняли. — Захаров, за всех. Морозов смотрел на песок, на кольцо и шесть чёрточек, и молчал, как молчит тот, кто это уже знает: оборонительный круг был не моя выдумка, а старая штурмовая наука, только мы её всё лето не доставали — в степи нас брали зенитки, не истребители.

Сошникову я сказал отдельно, у его машины, пока Прокопенко снимал чехол с турели:

— Тебе одно: держать место в кольце. Не гонись за тем, кто не на твоём носу. Не доворачивай за мессером, как бы ни хотелось его достать. Держи дугу, прикрывай переднего, не рвись. Понял?

— Понял, товарищ капитан.

Он понял головой. А держать место в кольце, когда вокруг тебя ходят те, кто пришёл тебя убить, и не рвануть за одним из них — это не головой держится. Но вчерашний бой кое-что в нём уложил: он уже знал, что значит не добрать лишнего, и сегодня я просил у него того же — не добрать.

Цель мы сняли в два захода, коротко: я первым вдоль рубежа, прошёл пушкой по обозначенному кирпичному излому, за мной по следу остальные. По своим не задели; точку придавили, и на это ушло немного — над целью немец нас не трогал, над целью его работу делала зенитка. Длинным и опасным был отход — от северной кромки до Волги, низко, через то небо, что немец считал своим. Истребителей он держал именно для отхода: когда группа отстреляется, растянется и каждый пойдёт сам по себе.

Прикрытие шло выше и сзади — пара Яков, две чёрточки на сером. Они держали верх, как им положено: истребитель внизу, на скорости штурмовика, не работник, ему нужна высота, чтоб свалиться на угрозу сверху. Но шесть горбатых на бреющем растягиваются на отходе сами собой — кто чуть быстрее, кто чуть отстал, моторы выработанные, у каждого своя усталость. К середине пути строй мой расползся метров на восемьсот, от головы до хвоста, и подтянуть его я не мог: рявкнешь держать ближе — подтянутся на минуту и снова расползутся. Замыкающим, дальше всех, тянул Бабенко.

— Верх, Михаил, — бросил я в заднюю.

— Держу. — И через несколько секунд, разом другим голосом, не докладом, а тревогой: — Сзади-сверху, справа, пара! Валятся на нас. Мессеры. Выше Яков прошли, Яки их прозевали.

Я вскинул глаза. Две точки сыпались из серого, сверху-справа, набирая в пикировании ту скорость, которой у нас не было и быть не могло, — на хвост группы, туда, где растянутым замыкающим шёл Бабенко, голый сзади, как все одноместные в моей шестёрке.

Они шли не за мной.

Вчера немец взял головную, у которой нашлись зубы, и обжёгся. Сегодня он не повторял ошибки — он валился на самый дальний хвост, на голую спину Бабенко, и второй мессер тянул за первым, уступом, прикрывая ведущего и готовый добить, если первый промахнётся.

— Бабенко, на тебе сидят, сверху-сзади! — Я уже клал семёрку влево, к земле, разворотом, начиная кольцо. — Всем — круг! Круг по мне, влево, низко! Бабенко — не прямой, слышишь, не прямой! Доворачивай ко мне, в кольцо!

Я смотрел, потянет ли он прямую — на прямой его сняли бы наверняка, с упреждением, как берут зелёных. Бабенко не потянул прямую. Он довернул ко мне — грузно, на пределе, теряя ту малую скорость, что у него была, — и вписался в дугу за моей семёркой.

Это был не тот круг, которым мы ходили над целью. Не вертушка, где машины по очереди валятся на землю и бьют. Это был круг обороны: шесть штурмовиков в одном горизонтальном кольце, низко, над самой степью, нос каждого — в хвост переднему. Захаров встал в кольцо за Бабенко, Морозов за Захаровым, Сошников за Морозовым, Гладков замкнул на меня. И мессер, висевший у Бабенко на хвосте, доворачивая за ним в кольцо, на долю секунды выполз Захарову прямо под нос.

Захаров дал. Коротко, в две-три, не выцеливая — некогда было выцеливать. ВЯ прошла с недолётом, мимо, — но мессер этого не знал; он увидел перед собой не голую спину, а лоб штурмовика с тремя стволами, идущий прямо на него, и шарахнулся вверх, бросив Бабенко, не доведя атаки.

Кольцо встало.

Шесть машин пошли по кругу над степью, метрах на полутораста, нос в хвост, замкнутым кольцом — и держали его, как держат круговую оборону в окопе: спиной друг к другу, стволами наружу.

Держать кольцо оказалось работой руками и спиной. На вираже семёрку тянуло наружу, к мессерам, и я выгребал её обратно ручкой и ногой, не отпуская глазами хвост Гладкова, что шёл чуть выше и впереди: по нему я мерил свою дугу — не отстать, не наползти. Левая нога давила педаль так, что к третьему витку её повело судорогой, и я перехватывал нажим, не выпуская крен. Степь под крылом шла наклонно, бурьян и старые воронки катились мимо, и от этой косой земли, бесконечно бегущей по одному кругу, кружило в голове, как кружит, когда долго смотришь в одну точку с карусели. В наушнике шла короткая перекличка, не докладом, а одним дыханием — «держу», «иду», «на месте», — и шесть машин мерили друг друга по хвостам и тянули один общий круг, низкий и тугой.

Мессеры не ушли. Их теперь было видно обоих — отвалили вверх, собрались, и начали ходить вокруг нас по большому кругу, выше, выискивая, где кольцо прохудится. Они умели ждать. Они брали штурмовик сзади, в слепое, — а кольцо слепого сзади не оставляло: за каждым хвостом шёл чей-то нос. И мессеры кружили снаружи, два хищника над загоном, и ждали, пока загон откроется сам.

Время работало на них. У нас таяли горючее и высота; круг над степью — это не дорога домой, это топтание на месте под чужими глазами, в полусотне километров от своей полосы. Я вёл кольцо и считал в нём своих на каждом витке. Шесть. Бабенко, Захаров, Морозов, Сошников, Гладков — все в дуге, никто не вылез.

Первый зашёл на Морозова. Свалился сверху-сзади, в пике, рассчитывая дать в упор и проскочить, — но за Морозовым в кольце шёл Сошников, и зелёный сделал ровно то, что я просил: не погнался, не дёрнулся, а додержал свою дугу — и его нос как раз и оказался там, куда вышел мессер. Я видел его машину впереди в дуге: она шла ровно, ни на градус не довернув за тем, кто выполз ему почти под пушку и кого так хотелось достать. Сошников не успел нажать, опоздал на полсекунды, зелёный есть зелёный. Но мессеру хватило и того, что нос смотрел на него: он отвалил, не дав очереди. Кольцо его не пустило.